Г. М. издал звук, который мог бы издать призрак сэра Бинга Родона.

— Они знали это окно и надпись на нем так хорошо, что практически никогда толком не смотрели на него. Я должен был об этом догадаться по словам девочки при нашей первой встрече. «Раньше, — сказала она, — я часами стояла у этого окна, глядя на надпись и мечтая, но теперь я воспринимаю ее как само собой разумеющееся».

Результат? Любая сносная подделка обманула бы девочку и ее мужа. Они бы никогда ее не заметили. И Уильям Текумсе Харви, который мог за пару секунд оценить любого присяжного, хорошо это знал.

Но я, слабоумный тупица, не понимал этого, покуда вы, Юлий Цезарь, сидя сегодня за клавесином, не стали ругать меня за то, что я неправильно пою слова: «Он мертв, но не хочет лежать». Помните? «Вы видеть их слишком часто! Знать их слишком хорошо!»

Теперь все сходилось полностью. Последний фрагмент картинки-загадки занял свое место. Я смотрел на дверь, на камин, на окно… Грязь должна была скрыть большую часть следов… Вероятно, Дженнингс просто раздобыл стеклянную панель где-то еще в Телфорде, обрезав ее до нужного размера… Пойманный за руку, он сказал бы, что панель случайно разбилась… Никто бы ничего не заподозрил.

Вот и все. О чем бы Мастерс ни догадывался, он не сможет ничего доказать, если ты не расколешься, Билл, — тем более что ты собираешься вскоре вернуться домой. Все, что мне нужно было сделать вечером, — это отправить всех, кроме тебя, в постель, дабы я мог поговорить с тобой наедине. Так как все кончено, чего ради мы должны торчать здесь за запертой дверью, как заговорщики? Эй, «Паяцы»! Отоприте дверь!

Синьор Равиоли подбежал к двери и отпер ее, но тут же вернулся назад.

— Нет, не все кончено! — Конгрессмен Харви взмахнул кулаком. — Во-первых, синьор… э-э-э… когда вы вошли в эту комнату, то прятали что-то за спиной. Так как вы говорили, что провели много времени в тю… в медитациях, мне пришла в голову безумная идея, что это может быть стилет или какое-нибудь другое оружие. Но я не мог понять, зачем оно вам.

— Стилет? Corpo di Вассо! Я говорить вам, что делать моя работа, не так ли?

— Да, говорили, но…

— Вы смотреть!

Протянув руку в тень, отбрасываемую клавесином, учитель музыки театральным жестом продемонстрировал нечто напоминающее свиток, на котором могли бы писать свои благородные строки Гораций или Овидий.

Но этот свиток содержал многочисленные листы бумаги, приклеенные друг к другу, а ни Гораций, ни Овидий не были так велеречивы. Когда синьор Равиоли отпустил один край свитка, он развернулся на полу через всю комнату.

— Сэр Генри сказать мне написать тридцать куплетов. О'кей! Он пить виски в кухня, а я сочинять.

— Неужели, сынок? — Хотя Г. М. видел свиток, войдя в комнату, он почувствовал возбуждение. — «Он призрак, но хочет спагетти!» Вы написали тридцать куплетов?

— Тридцать? Ба! Для гений это легко! Сорок пять!

— Во-вторых, — ораторствовал конгрессмен Харви с чисто адвокатскими жестами, — я отвергаю предположение, что мои поступки были вдохновлены заботой о британце! Хотя среди англичан встречаются по-своему неплохие люди…

— С твоей стороны делать подобное признание чертовски любезно, сынок. Как насчет Илейн Чизмен?

— Эта леди, Генри, совсем другое дело. По духу она американка. Илейн полетит со мной как можно скорее в Америку, где нас обвенчает пресвитерианский пастор, а не епископальный викарий. Несомненно, ты спросишь, что скажет на это моя дочь. Вирджиния скажет…

— Папа!

Три заговорщика так увлеклись, что не слышали шагов снаружи. Но они не могли не слышать, как распахнулась дверь.

Вирджиния, в шелковой пижаме, красных домашних туфельках и со следами слез на лице, вбежала в комнату. За ней следовал ее растрепанный муж, также в пижаме, прикрытой древним халатом, и в кожаных шлепанцах.

— Папа! — продолжала запыхавшаяся Вирджиния. — Я вела себя по-свински! Илейн Чизмен — чудесная женщина, если ты так говоришь, и, конечно, ты должен на ней жениться.

Уильям Т. Харви стоял неподвижно, уставясь на дочь. Он был так тронут и так стыдился своей попытки украсть панель с надписью кавалера, что утратил дар речи.

— Я не могла заснуть! — каялась Вирджиния. — Не пригласить бедную мисс Чизмен к обеду! Меня убить мало! Но я позвонила в «Синюю лампу» и поговорила с ней…

— Но, дорогая Джинни, — мистер Харви посмотрел на часы, — сейчас почти два часа ночи! Неужели она не спала?

— Конечно нет! — усмехнулся Том Брейс. — В этих краях никто никогда не спит. Она читала Байрона и заявила, что вы, папаша, напоминаете ей его — один бог знает почему.

— Том! — запротестовала шокированная Вирджиния. — Где твоя романтическая душа?

— Я только начал засыпать, как ты ткнула меня в ребра и спросила, стоит ли позвонить Илейн Чизмен! — Наконец Том смягчился. — В любом случае поздравляю, папаша. Так как, по-видимому, никто не собирается спать, мы могли бы это отметить.