— Действительно, этот тип на курбановской фотографии и Осман-паша — одно и то же лицо. Но почему его вырядили как бедного горожанина?

Майор промолчал. Он и сам давно уже думал над этим, но ответа не находил.

Начальник отдела отложил фотографию и взял лежавший на столе пистолет.

— Тоже изъят у Курбанова?

— Да, экспериментальный, стреляет бесшумно.

— Вы полагаете, что он диверсант-террорист?

— Едва ли. Зачем ему в таком случае фотография генерала Осман-паши? Да и чем мог бы Курбанов совершить диверсию? Если бы у него была взрывчатка, Вилли заметил бы. Теракт? Тоже маловероятно… У меня, Семен Игнатьевич, есть другое предположение. Помните сообщение Вилли о том, что при вылете Курбанова Штендер назвал Баку и Москву, после чего сказал: «И обратно, не задерживайтесь»? Прибавьте к этому фотографию Осман-паши и пистолет. Картина становится более похожей на какую-то провокацию.

— Вызывайте арестованного. Послушаем, что он сам расскажет.

Гаранин поднял трубку телефона и набрал номер.

Конвоир ввел высокого человека в гимнастерке со споротыми петлицами. За несколько дней Курбаноз заметно осунулся, смуглая кожа приобрела землистый оттенок.

— Садитесь, — сказал Орлов, всматриваясь в его лицо.

Арестованный осторожно сел на краешек стула.

— Назовите вашу настоящую фамилию и расскажите о себе.

— Я понимаю, что по законам военного времени меня не помилуют. Улик хватает. Бегство из Баку, оружие, — начал он с надрывом, — поддельные документы. Я себе жизнь выторговывать не собираюсь…

Внезапно Курбанов схватился за сердце. Лицо его побледнело.

— Вам плохо? — вскочил с места Гаранин и успел поддержать готового упасть Курбанова.

— Воды, — еле слышно прошептал тот.

Вставший из-за стола Орлов подал ему воды

— Я слишком много пережил за последние дни, — словно оправдываясь за свою слабость, с запинкой произнес Курбанов.

Полковник вызвал конвоиров.

— Заберите арестованного. Немедленно врача.

Через несколько дней Курбанова снова привели на допрос.

— По национальности я — азербайджанец, родился в Баку, но рос в Турции. Отец эмигрировал туда вместе с муссаватистами. Да, простите, в прошлый раз я так и не назвал своего настоящего имени. На самом деле моя фамилия Мирзоев. К сожалению, доказать этого не смогу. Родственников ни здесь, ни там, в Турции, у меня нет.

Мирзоев умолк, глядя отсутствующим взглядом куда-то в угол кабинета. Гаранин не торопил его, понимая, как нелегко дается человеку, пусть даже сделавшему выбор и теперь готовому нести суровое наказание за прошлое, эта исповедь.

— Да, — вздрогнул Мирзоев, — простите, вспомнился отец. Как он тосковал перед смертью, что приходится умирать на турецкой земле. Вы даже себе не можете представить, что такое оказаться в одиночестве…

— Но ведь у отца были друзья, — мягко напомнил Гаранин.

Он специально не стал задавать обычных в подобных случаях вопросов, правильно рассчитав: агент, явившийся с повинной, надеется, что встретит не только кару — к ней он готов, — но и человеческое понимание.

Словно прочитав его мысли, Мирзоев с горечью сказал:

— Не подумайте только, что я питаю какую-то надежду откровенностью сохранить себе жизнь. Я уже переступил грань между жизнью и смертью. Мне все равно, но, поверьте, я любил и люблю мою родину, которой не знал, — Азербайджан. Это, наверное, кажется смешным, когда такие слова говорит кадровый офицер абвера… Да, да, я действительно из абвера, но, честное слово, даже в Германии я мечтал о Баку. Может быть, я слишком рано стал циником. Мой отец умирал, а его друзья-муссаватисты хлопали перед моим носом дверью, когда я мчался к ним занять несколько несчастных лир на лекарство. Впрочем, вас эта семейная хроника не интересует.

В кабинете Гаранина, выходившем окном на теневую сторону, было прохладно, но на лбу допрашиваемого выступили капли пота.

Илья Ильич встал из-за стола, налил стакан воды и молча подал Мирзоеву. Тот в два судорожных глотка выпил его.

— Так вот, мои настоящие имя и фамилия — Шамиль Мирзоев, — для абверовца в этом повторении, видимо, был своеобразный якорь спасения, позволявший собраться с мыслями. — Сейчас не стану отнимать ваше время. Если вас интересует, потом могу рассказать, как, оказавшись волей судеб в Германии, не только выучил немецкий, но и полюбил немецкую культуру, немецкий народ. Позднее, когда к власти пришли наци, я, как и многие другие, искренне поверил, что Гитлер даст Германии счастливую жизнь.

— А за счет кого и чего, вы не задумывались?

— Нет. Все познается в сравнении. Мне казалось, что немцам при фюрере стало жить неплохо. А вот мой народ, азербайджанцы, да и русские, страдают и бедствуют… Я начал прозревать, когда, наконец, попал на родину. Сразу же бросилось в глаза, что россказни об угнетенном положении азербайджанского народа не стоят и выеденного яйца. Я слышал много всяких разговоров, и меня поразил, как вы говорите, патриотизм ваших людей. Возможно, это покажется странным, но именно у вас я впервые подумал, что немецкий народ, немецкая культура — одно, а наци — другое… Впрочем, вам это не интересно. Пишите, — Мирзоев выпрямился и жесткими, короткими фразами начал излагать свое задание. — Я должен познакомиться с Баку, затем с Москвой и нелегально вернуться в Турцию. Вы ведь сами понимаете, что убедительную легенду по одним фото и книгам не создашь. Особенно при моем задании. А я должен был точно знать, что такое сейчас и Баку, и Москва, даже какой цвет ворот в вашем учреждении, здесь, на Лубянке. Иначе могли быть накладки. Ведь Турция — нейтральная страна, и корреспонденты, которые будут присутствовать на процессе…