Макет походил на мифическое поселение будущей цивилизации с триумфальными арками, пантеонами, звездным разбегом проспектов, станций метрополитена, стадионами, площадями и парками, разбитыми по всем законам архитектуры в стиле эпохи третьего рейха с его тягой к величию и грандиозности.

— Еще в тридцать шестом году у фюрера возникла мысль создать такой Берлин — центр гигантской империи от Ла-Манша до Урала. — Шпеер горящими глазами смотрел на макет. — Вот на этой арке, перед которой парижская Триумфальная кажется малюткой, мы увековечим имена всех павших… Унтер-ден-Линден сделаем на двадцать метров шире Елисейских полей. А здесь соорудим «Гросс-халле», увенчаем его куполом с изображением земного шара и воспарившим германским орлом.

38-летний министр, с именем которого связывалась новая эра тотального вооружения рейха, сейчас, как мальчишка, любовался своим игрушечным городом-сказкой, совершенно забыв о посетителях.

Только теперь, как бы очнувшись, он развернулся на длинных ногах к Лешу и Хохмайстеру, проговорил дежурную фразу:

— Рад видеть вас.

Леш сделал шаг вперед:

— Господин министр, восемь месяцев назад на полигоне нашего инженерного училища в Карлсхорсте вы изволили наблюдать действие нового противотанкового ружья…

— Припоминаю. Кажется, я просил испытать его в бою.

— Так вот майор Хохмайстер…

— Стойте! — прервал Леша Шпеер и подошел к Маркусу. — Так это вы?! Что с вами случилось? Я не узнал вас.

— При испытаниях я не закрыл глаза и меня обожгло огнем, вылетевшим из гранаты… Как мне сказал генерал Леш, вам был направлен отчет полковника СС Циглера. На его участке фронта проходили испытания.

— Когда это было?

— В августе прошлого года.

— Я не получал никакого отчета, — Шпеер нажал на кнопку звонка, в дверях моментально возник большеголовый секретарь. — Выясните, где застрял отчет полковника Циглера, посланный на мое имя.

— Извините, господин министр, — Леш покраснел, как провинившийся школьник. — Чтобы не отрывать вас от более важных дел, отчет я послал в отдел вооружений вермахта…

— Все равно меня должны были поставить в известность.

— Вот копия! — Хохмайстер будто знал, что отчет может понадобиться, когда забирал у адъютанта папку.

— Вы совсем не видите? — спросил Шпеер.

— Немного вижу.

Шпеер быстро пробежал глазами письмо Циглера и неожиданно обратился к Лешу:

— Фриц Леш — это ваш брат?

— Так точно! — вытянулся генерал, пытаясь поджать жирный живот.

Рейхсминистр провел рукой по узкому аскетическому лицу. Это было его давней привычкой, признаком размышлений или волнения.

— В какой стадии доработок находится «фауст»?

— В Розенхайме на полувоенном заводике отца Маркуса изготовляются опытные образцы. В испытательной лаборатории там работает наш сотрудник, — отрапортовал Леш.

— Работы ведутся на уровне самодеятельного деревенского хора, — добавил Хохмайстер.

— Не понял, — встрепенулся Шпеер.

— Я попросил у отца кредит. Субсидий училища не хватает. Много месяцев я лежал в клинике и понятия не имею, что делается в Розенхайме.

— Какая разболтанность! — воскликнул Шпеер. — Леш, завтра же, повторяю, завтра в это же время представьте смету расходов, включая то, что задолжал майор Хохмайстер отцу. Вы же, майор, поезжайте в Розенхайм и узнайте реальную обстановку. Если в чем-то возникнет нужда, обращайтесь лично ко мне. Все работы над «фаустом» немедленно засекретить!

Вернувшись в училище, Леш и Хохмайстер набросали приблизительную сумму расходов и подготовили документ на имя Шпеера. Генерал перенервничал и сильно устал. Он уехал домой. Хохмайстер же почувствовал прилив энергии. По дороге в «Адлон» он спросил ничего не подозревавшего адъютанта:

— Чем занимается брат генерала — Фриц?

— Он директор одного из заводов Альфреда Круппа, выпускает противотанковые пушки 75-го калибра.

«Ах ты пройдоха, генерал Леш!» — подумал Маркус беззлобно, засыпая в отеле под шум весеннего дождя, навалившегося на Берлин.

…Утром Леш проводил его на Потсдамский вокзал, а в пятнадцать часов снова очутился в кабинете у Шпеера. Рейхсминистр просмотрел смету, отложил бумаги в сторону.

— Я помню Маркуса с Олимпийских игр, — задумчиво проговорил он. — Фюрер в то время сказал мне, что в сороковом году игры состоятся в Токио. Но это не страшно. Это будут последние игры на чужой земле. А уж потом до конца времен они будут проходить только в Германии. Состав участников станем определять мы, немцы.