Мы молча пробрели по тёмному коридору, где деревянные скамьи и стулья, покрытые козлиными шкурами, выстроились у стены. Она переступила порог своей спальни. Прежде, чем закрыть дверь, она ещё раз напомнила мне, что медиумы не должны рассказывать о своём мире.

— В тот миг, когда я увидела тебя на площади, я поняла, что ты медиум и что ты придёшь повидаться со мной, — заявила она. Улыбка, смысл которой я не поняла, исказила её лицо, — ты пришла, чтобы принести мне что-то из моего прошлого.

— Что?

— Я не вполне уверена. Воспоминания, наверное, — сказала она неопределённо, — или, возможно, ты возвратишь мне моё старое везение, — она провела рукой по моей щеке и тихо закрыла дверь.

Убаюкиваемая мягким ветерком и смехом детей, резвящихся на улице, я продремала весь день в гамаке, натянутом между двух деревьев. Я даже перестала ощущать аромат стирального порошка, смешанного с едким запахом креозола, которым Канделярия натирала каждый день полы, не считаясь с тем, грязные они или нет.

Я ожидала почти до шести часов. Затем, как просила Мерседес Перальта, я подошла к её спальне и постучала. Никто не отвечал. Я тихо вошла в комнату. Обычно в это время она заканчивала приём пациентов, которые приходили к ней лечиться. Она никогда не принимала более двух посетителей в день. В свои плохие дни, которые были довольно часто, она вообще никого не принимала. На этот раз я хотела прокатить её на своём джипе и прогуляться с ней по окрестным холмам.

— Это ты, Музия? — спросила донья Мерседес, вытягиваясь в своём низко подвешенном гамаке, закреплённом на металлических кольцах, вбитых в стены.

Я поздоровалась с ней и села на вторую кровать у окна. Она никогда не спала на ней. По её словам, из этой кровати, несмотря на её большие размеры, кто-то совершил фатальное падение. Ожидая, пока она встанет, я осматривала эту странно обставленную комнату, которая никогда не приводила меня в восторг. Вещи здесь были расставлены, по-видимому, с целеустремлённым несоответствием. Два ночных столика у изголовья и основания кровати были завалены свечами и статуэтками святых и служили алтарями. Низкий деревянный платяной шкаф был выкрашен в голубой и розовый цвета. Он загораживал дверь, которая выходила на улицу. Я удивилась, что одежда доньи Мерседес — она никогда не носила ничего, кроме чёрного — висела повсюду, на крючках, на стене, за дверью, у изголовья и в ногах железной кровати, и даже на верёвках, поддерживающих гамак. Хрустальная люстра, которая не работала, ненадёжно болталась под потолком, сплетённым из тростника. Люстра была серой от пыли, и пауки оплели паутиной её гранёные призмы. На дверях висел отрывной календарь.

Скрестив пальцы на копне седых волос, Мерседес Перальта глубоко вздохнула и, спустив с гамака ноги, нашарила ими матерчатые сандалии. Она секунду посидела, затем подошла к высокому и узкому окну, выходящему на улицу, и открыла деревянную ставню. Она часто заморгала, пока её глаза не приспособились к вечерним лучам, освещавшим её комнату. Она внимательно посмотрела на небо, словно ожидая от заходящего солнца какое-то послание.

— Мы пойдём на прогулку? — спросила я.

Она медленно обернулась.

— На прогулку? — переспросила она, удивлённо вскинув свои брови, — как мы можем идти гулять, когда меня ожидает какой-то человек.

Я раскрыла рот, уже готовясь сообщить ей, что к нам никто не приходил, но насмешливое выражение в её усталых глазах вынудило меня замолчать. Она взяла меня за руку и мы вышли из комнаты.

На деревянной скамье у входа в комнату, где Мерседес Перальта лечила людей, приходящих за помощью, прижав подбородок к груди, дремал слабый и старый на вид мужчина. Почувствовав наше присутствие, он выпрямился.

— Я плохо себя чувствую, — сказал он слабым невыразительным голосом, взяв в руки свою соломенную шляпу и трость, лежащую рядом.

— Октавио Канту, — сказала Мерседес Перальта, предварительно пожав ему руку. Она подвела его к двум ступенькам в комнату. Я следовала за ними по пятам. Он обернулся и посмотрел на меня вопросительным взглядом.

— Она помогает мне, — сказала она, — но если ты не хочешь, чтобы она была с нами, она уйдёт.

Он остановился на мгновение, нервно постукивая ногой. Его рот дважды кривился в улыбке.

— Если она будет помогать тебе, — прошептал он с трогательной беспомощностью, — я полагаю, что всё будет хорошо.

Быстрым движением своей головы Мерседес Перальта указала мне на мой табурет у алтаря, затем помогла старику сесть на стул прямо перед высоким прямоугольным столом. Она присела справа от него, лицом к нему.

— Где же он может быть? — несколько раз пробормотала она, перебирая груду банок, свечей и сигар, сухих корней и обрезков ткани, разбросанных на столе. Она вздохнула с облегчением, найдя свой морской компас, который тотчас положила перед Октавио Канту. Её взгляд пристально изучал круглую металлическую коробочку.