Оскар отпрянул, оторвавшись от губ Эли, который подхватил его и крепко обнял. Оскар ухватился за первое попавшееся — за тело Эли — и изо всех сил вцепился в него, непонимающе оглядываясь по сторонам.

Спокойно.

Вскоре перед глазами Оскара нарисовался узор. Обои. Бежевые обои с белыми, еле заметными розами. Он узнал их. Такие обои были в его гостиной. Он был у себя в гостиной, в квартире, где он живет вместе с мамой.

А этот, в его объятиях... Эли.

Мальчик. Мой друг. Да.

Оскар почувствовал тошноту и слабость. Он высвободился из объятий Эли, сел на диван и оглядел комнату, будто желая удостовериться, что он в самом деле вернулся, не остался... там.Он сглотнул, отмечая, что помнит в мельчайших подробностях то место, где только что побывал. Как настоящее воспоминание. Как будто это произошло с ним самим, и недавно. Весельчак, чаша, боль...

Эли встал перед ним на колени, прижал ладони к животу.

— Прости.

Прямо как...

— А что стало с мамой?

Эли неуверенно посмотрел на него и спросил:

— С моей?

— Нет...

Оскар умолк, представив свою маму у ручья, где она полоскала одежду. Только это была не его мама. Даже ни капельки не похожа. Он потер глаза и ответил:

— То есть да. Конечно. С твоей.

— Я не знаю.

— Но они же не могли...

— Я не знаю!

Эли обхватил живот руками так, что побелели костяшки пальцев. Плечи его поникли. Немного расслабившись, он ответил уже спокойнее:

— Я не знаю. Прости. Прости за все... за это. Я просто хотел, чтобы ты... не знаю. Прости. Это было глупо.

Эли был копией своей мамы. Тоньше, свежее, моложе, но... копией. Через двадцать лет Эли наверняка будет выглядеть точь-в-точь как та женщина у ручья.

Только не будет. Потому что через двадцать лет он будет выглядеть точно так же, как и сейчас.

Оскар тяжело вздохнул и откинулся на спинку дивана. Слишком много впечатлений. Легкая боль, покалывающая в висках, становилась все ощутимее, все сильнее. Слишком много... Эли встал:

— Я пойду.

Подперев рукой подбородок, Оскар кивнул. У него не было сил возражать или обдумывать свои действия. Эли снял халат, и взгляд Оскара снова упал на низ его живота. На этот раз он разглядел на светлой коже розовое пятно — шрам.

Как же он... писает? Хотя, может, ему и не надо...

Спрашивать он не стал. Эли сел на корточки возле пакета, развязал его и стал вытаскивать свою одежду. Оскар предложил:

— Можешь у меня что-нибудь взять.

— Да ничего.

Эли вытащил клетчатую рубашку. Темные пятна на голубом фоне. Оскар выпрямился. Головная боль стучала в висках.

— Слушай, ну хватит, возьми у меня...

— Не надо.

Эли начал натягивать на себя окровавленную рубашку, и у Оскара вырвалось:

— Это же отвратно, ты что, не понимаешь? Какой же ты отвратный!

Эли повернулся к нему, держа рубашку в руках:

— Ты правда так думаешь?

— Да.

Эли запихнул рубашку обратно в пакет.

— А что мне можно взять?

— Выбери там, в гардеробе. Бери что хочешь.

Эли кивнул и вошел в комнату Оскара в поисках гардероба, а тот тем временем сполз по спинке дивана, лег на бок и прижал руки к вискам, чувствуя, что они вот-вот лопнут.

Мама, мама Эли и моя мама, Эли, я. Двести лет. Папа Эли. Папа Эли? Тот мужик, который... Тот мужик.

Эли вошел в гостиную. Оскар открыл уже рот, чтобы что-то спросить, но при виде Эли тут же закрыл. На Эли было платье. Выцветший желтый сарафан в белую крапинку. Один из маминых нарядов. Эли разгладил его рукой.

— Ничего? Я специально выбрал тот, что похуже...

— Но это же...

— Я потом отдам.

— Ладно. Ладно.

Эли подошел к нему, сел перед ним на корточки, взял за руку.

— Слушай, прости. Я не знаю, что сказать...

Оскар махнул свободной рукой, чтобы тот перестал, и сказал:

— Ты слышал, что тот мужик сбежал?

— Какой мужик?

— Ну тот... который выдавал себя за твоего отца. С которым ты жил.

— И что с ним?

Оскар зажмурился. Перед глазами мелькали синие молнии. Цепь событий, восстановленная из газет, пронеслась перед ним, и он вдруг рассердился, вырвал руку и, стукнув себя кулаком по голове, выкрикнул, не открывая глаз: