Он расслышал, как мама что-то спросила про папу, ответил наобум «хорошо», даже не разобрав толком вопроса. Повисла тишина. Потом мама тяжело вздохнула:

— Солнышко, как ты? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Нет.

— Ну а в чем же тогда дело?

Оскар зарылся лицом в подушку и задышал так, что нос, рот и губы покрылись испариной. Он так больше не мог. Слишком уж все это было тяжело. Он должен был хоть кому-нибудь рассказать. Он выговорил в подушку:

— ...Я аажен...

— Что ты сказал?

Он оторвал голову от подушки:

— Я заражен.

Мамина рука погладила его по затылку, по шее и вниз по спине, так что одеяло чуть съехало.

— В каком смысле — зара... ой! Ты же в одежде!

— Да, я...

— Дай потрогаю лоб. Температура есть? — Она положила холодную ладонь ему на лоб. — Да у тебя жар! Вставай! Тебе надо раздеться и лечь как следует! — Она встала с кровати и бережно потрясла его за плечо. — Ну давай же!

Она сделала глубокий вдох, что-то вспомнив. Затем произнесла другим тоном:

— Ты у отца как следует был одет?

— Да. Дело не в этом.

— Ты в шапке ходил?

— Да! Мам, дело не в этом!

— А в чем же?

Оскар снова уткнулся лицом в подушку, обняв ее руками и ответил:

— ... Яампир...

— Оскар, что ты говоришь?

— Я вампир!

Пауза. Тихое шуршание маминого плаща, когда она сложила руки на груди.

— Оскар. Вставай. И разденься. А потом ложись и спи.

— Я стану вампиром!

Мамино дыхание. Резкое, сердитое.

— Завтра выкину все эти твои дурацкие книжки!

Она сдернула с Оскара одеяло. Он встал, медленно разделся, не глядя на маму. Затем снова улегся в постель, и мама заботливо подоткнула одеяло.

— Что-нибудь хочешь?

Оскар покачал головой.

— Может, померим температуру?

Оскар еще решительнее помотал головой. Посмотрел на маму. Она стояла, склонившись над кроватью, упершись руками в колени. Изучающий, тревожный взгляд.

— Я могу что-нибудь для тебя сделать?

— Нет. Хотя вообще-то...

— Что?

— Да нет, ничего.

— Ну скажи?

— Можешь... рассказать мне сказку?

На мамином лице промелькнула целая гамма эмоций: грусть, радость, беспокойство, полуулыбка, тревожная морщинка. И все это за несколько секунд. Наконец она ответила:

— Я не знаю никаких сказок. Но если хочешь, могу тебе почитать. Если у нас есть подходящая книга...

Ее взгляд скользнул по полке над головой Оскара.

— Да нет, не надо.

— Почему? Мне не сложно.

— Нет. Я не хочу.

— Почему? Ты же сказал...

— А теперь не хочу.

— Может... тебе спеть?

— Нет!

Мама обиженно поджала губы. Потом раздумала обижаться, раз Оскар болен, и сказала:

— Если хочешь, я могу придумать какую-нибудь сказку...

— Да нет, не надо. Я хочу спать.

Мама еще немного посидела, затем пожелала ему спокойной ночи и вышла из комнаты. Оскар продолжал лежать с открытыми глазами, глядя в окно. Прислушался к себе, пытаясь представить, каким он станет. Он даже не знал, что должен чувствовать. Эли. Интересно, как это происходило с ним.

Потерять все.

Все бросить. Маму, папу, школу... Йонни, Томаса...

Он и Эли. Навсегда.

В гостиной включился телевизор, и мама тут же прикрутила звук. Тихое побулькивание кофеварки на кухне. Вот зажглась газовая плита. Позвякивание чашки о блюдце. Звук открывающегося шкафа.

Такие привычные звуки. Он слышал их сотни раз.

Ему стало тоскливо. Очень тоскливо.

Раны зажили. От царапин на теле Виржинии остались лишь белые следы да местами болячки, еще не успевшие отвалиться. Лакке погладил ее руку, прижатую к телу кожаным ремнем, и очередная болячка раскрошилась под его пальцами.

Виржиния сопротивлялась. Сопротивлялась изо всех сил, когда пришла в чувство и поняла, что происходит. Вырвала капельницу для переливания крови, орала и лягалась.

Лакке не мог смотреть, как ее усмиряют. Ее словно подменили. Он пошел в кафетерий и выпил кофе. Потом еще. Когда он стал наливать третью чашку, кассирша заметила, что в стоимость входит всего одна дополнительная порция. Лакке ответил, что у него ни копейки денег, а чувствует он себя так, будто вот-вот сдохнет, — может, она сделает для него исключение?