Потом кто-то из вельмож посмышленей крикнул:

— Правильно! Изгнать его из города! Голым пустить за ворота, на позор и поругание!

— Слышал? — спросил король графа. — Скидывай одежду и пошел вон.

Монконтор побледнел. Потом повернулся к сидевшим за пиршественным столом и закричал, брызгая слюной:

— Трусы! Кто выйдет с мечом против старого воина? Я отрежу вам носы и заставлю съесть собственные уши! Лизоблюды! Да здравствует свободный Гандерланд!

Свист и улюлюканье заглушили его слова. Кто-то запустил в графа перезревшим помидором, который лопнул, оставив на измятом нагруднике красное пятно.

— Ах вот оно что, — пробормотал Конан, — свободный Гандерланд… Так ты не хочешь, чтобы я даровал тебе жизнь?

— От тебя, киммерийский пес, мне не надо даже птичьего помета! — костистое лицо Монконтора пошло красными пятнами.

— Хорошо, — устало бросил король, — тогда тебе отрубят голову.

Лука ударил острием меча в помост, возвещая, что приговор окончательный, а значит быть посему. Стражники натянули цепь и увели графа, успевшего по пути плюнуть в лицо вельможе, предлагавшего пустить его голым за ворота.

— Следовало бы подвергнуть мятежника испытаниям, — прошептал Пресветлый, склонившись к уху короля. — Быть может, назовет какие имена…

— Этот будет молчать, даже если ему станут вырезать печень, — оборвал жреца киммериец. Он храбр, хоть и глуп…

Конан поймал себя на мысли, что в еще не столь давние времена, доведись ему самому попасть в подобную передрягу, он пошел бы на все, чтобы обмануть врагов, вырваться из их лап, а впоследствии отомстить. Если доведется, конечно. И все же, отчаянная смелость старого рубаки вызвала в душе варвара невольное уважение.

Следующим на суд явился барон Агизан. Барон был толст, более того, он был жирен, как разъевшийся боров. Широкий камзол с многочисленными разрезами не мог скрыть отвисшего живота, а замшевые штаны трещали на внушительных ляжках. Маленькие глазки заплыли, пухлые губы влажно лоснились. И все же, как поговаривали, несмотря на внешность, барон не был обойден вниманием женского пола: он обладал даром сладчайшего красноречия и даже посвящал дамам стишки, бессовестно заимствуя их у малоизвестных поэтов, которым платил гроши за молчание.

Оказавшись на помосте, Агизан пал ниц и пополз к ногам Пресветлого, волоча за собой цепь и живот.

— Покаяние! — выкрикивал он жалобно, но достаточно громко. — Дозволь ничтожному покаяться пред ликом Вечного!

Достигнув цели, барон принялся лобызать сандалию Обиуса.

— Всеблагой Митра прощает согрешившего, — возгласил жрец, не делая попытки отнять ногу. — Душа твоя не будет отринута во мрак кромешный…

— А попрощаться с ней можешь прямо сейчас, — добавил Конан.

Барон оставил в покое ступню Пребывающего в Мире и обратил к королю оплывшее лицо. Из глаз его обильно текли светлые слезы.

— Достоин казни, достоин, — запричитал он бабьим голосом, — подчиняюсь воле твоей, мой повелитель, справедливому суду…

— И ничего не хочешь сказать в свое оправдание?

— Хочу, — живо откликнулся Агизан. — Две тысячи тарамов золотом, пятьдесят бочек столетнего вина и табун хауранцев в полсотни голов повергаю к стопам твоим…

— Можешь сунуть все это себе в задницу! — рявкнул король, треснув кулаком по подлокотнику так, что крепчайшее черное дерево затрещало. В зале подобострастно засмеялись, дамы потупили глаза, прикрываясь веерами в притворном смущении.

— Ты глупей Монконтора, если думаешь, что все это и так не отойдет в казну, когда я сошлю тебя на рудники, крошить камень в Немидийских горах!

— В каменоломнях от меня будет мало проку, повелитель, — барон вовсе не пал духом после грозного окрика короля. — А вот руднички и у меня имеются, знатные руднички, в Коринфии, в горах Карпашских… И добывают там камешки не простые, а самоцветные. Хоть сейчас готов подписать отступную.

— Разве владыка Коринфии не властен над всеми своими землями? — удивился киммериец, который все еще не мог толком уразуметь все эти купчие, закладные и прочие бумажные права.

— Да ведь я ему родственник по материнской линии, — отвечал ободренный барон. — Рудники мое пожизненное владение. С правом купли-продажи.

— И ты тщишь себя надеждой выкупить таким образом свою ничтожную жизнь?

— Тщу, — честно признался барон, — надеясь на вашу мудрость, повелитель, и зная радения ваши о государственных интересах.

Конан задумался. Он кое-что слышал от Афемида о богатейших россыпях самоцветов в Карпашских горах. Предложение барона казалось соблазнительным. С другой стороны, не лукавил ли толстый Агизан, загнанный в угол? Чего стоит какая-то отступная, которой коринфский владыка при желании подотрет себе задницу? Да и страна эта отделена исконно недружественной Немедией…