Мы с Андреем пошли с ней. Семенящей гусыней. Послушница уже два года в монастыре. «Порой так трудно, что и сил нет. В миру тоже, конечно, свои трудности. И в монастыре свои трудности. Но все же в монастыре легче. Святее места нет. Нравится, конечно. Конечно».

Мы перенесли несколько мешков с продуктами из храма от стола подаяния в монастырский подвал, что под Троицким собором, почти под тем местом, где стоит рака. На полу среди овощей и разной снеди обычная глубокая плетеная корзина, из которой выглядывает бутылка с домашним вином, бутылка заткнута пробкой. Повеяло хорошестью.

После мы бестолково и суетно вслед нашей послушнице пошли без очереди к мощам. Послушница повела нас в обход очереди. Тут я и замешкался. Мне сделалось нехорошо от торопливости и от мысли, что к святому месту нас подводят как-то особо, будто бы мы заслужили какое-то особое к себе отношение. Бестолково, наспех прошли к раке, приложились торопливо.

В момент замешательства послушница наша разозлилась на нас. Тут же и осеклась своей злостью. Тут же и стала просить у нас прощения. Я не сразу, не тотчас понял, за что же. Наконец, до меня дошло. Она вывела нас из храма, часто повторяя: «Простите меня». Затем она вернулась и вынесла нам освященного масла.

Вот когда я вновь вспомнил слова монаха с длинными желтыми волосами, с которым я познакомился в Кеми, на подворье Соловецкого монастыря, по дороге на Соловки, о том, что «монахи наблюдают за своим мозгом».

Начался дождь, мы поехали к источнику Серафима в лесу, недалеко от места, где располагался скит Серафима, в котором он жил долгие годы отшельником. У источника огромное число паломников. Много красивых молодых женщин и вполне боеспособных мужчин во имя веры в чудо окунаются с головой в святую воду, которой наполнена лесная чаша.

Как рельефно прорисовывается молодая женская грудь под намокшей и, ставшей прозрачной, рубашкой. А также прелестные ягодицы и другие нежные округлости задницы и ног. Но нет грязного желания дотронуться, раздеть, обладать, схватить. Лишь легкое и не слишком настойчивое желание восхищаться красотой женского прекрасного тела. Нет ощущения обнаженного тела, хотя по кустам белели и кидались в глаза трепетные женские тела, а из воды выходили почти обнаженные женщины.

Подобное же, видимо, испытывали и десятки мужчин, пьющих и слегка матерящихся в светской жизни, а сейчас сгрудившихся вокруг лесной чаши со святой водой.

Здесь святое место. Здесь души спасают. Наверное, такое же трепетное отношение к прекрасному женскому телу появляется у умного священника во время крещения, когда женщину приходится раздевать. И радуется божественной красоте человека, замешанной на божественных дрожжах.

Сверху на купающихся падал отвесно дождь. И небесная вода становилась святой, падая в воду источника. Дождь не сильно, но настойчиво кидался в святую воду источника, как и люди вслед за чудом, в поисках чуда, обретая чудо, соединяя небо и землю.

Люди бросаются в воду без истерик, без скепсиса. Происходящее – уже часть их жизни. Вне этой части – жизни человеческой для них уже нет. Так формируется новая человеческая общность. И дети мои окунулись, и я, и Андрей с Ниной. Нет холода, есть лишь жар от купания.

Над святой чашей источника стоит маленькая часовенка с лампадками, воссоздающая келью Серафима.

Затем мы вернулись в монастырь. И вот тут я сильно заболел. У меня начались жесточайшие желудочные боли. Может быть, язва, или гастрит. Что называется, желудочные колики. Я с трудом стоял у мощей. Я молился о своем выздоровлении.

Ничего не помогало. Мне было невыносимо плохо. Я вышел, прогулялся. Вернулся. Плюнул на свое состояние, поскольку приехал сюда не только ради себя, а молиться за воинов русских.

И я начал молиться за воинов, которые отстаивают честь и достоинство России в Дагестане от нечисти. Помолился, корчась от боли. И затем вновь я просил Господа и батюшку помочь мне, дать мне здоровья.

Тяжелый год. Я постоянно болею. Никак не могу выйти из физического ступора. С начала года продолжается физическое недомогание.

Тут только я понял, что желудочная моя боль – это не болезнь. Это боязнь – истовая, неожиданная, сволочная, это – страх за себя, перед испытаниями. Этот страх – это удар в самое слабое место.

И боль стала утихать. Утихать после осознания собственной слабости.

Мы остались ночевать. Ночевали в частном доме, хозяева которого всей семьей приехали в Дивеево семь лет назад из Симферополя, из Крыма. А уехали потому, что русских из Крыма стали выживать татары, которые вернулись в Крым. Там в Крыму все свое продали, здесь купили полдома, из четырех комнат, с водой, газом, канализацией и маленьким садиком. В саду они вырастили за семь лет «маленький Крым». Привезли крымский виноград, крымские помидоры.