— Этот епископ утверждает, что был в Картмуре, и на горе Кинтар обнаружил новую часовню. Кто-то построил ее там и нанял священника только для того, чтобы читать заупокойные службы по Кариссе Толанской.

— Разумеется, это я. Неужели ты в этом сомневался? — Лицо Фалькенберга застыло, глаза смотрели куда-то вдаль. — Ей нравилось это место и вид на южное море. Она встречалась там со мной, в последний раз, когда я вернулся из Бремагны. Я ведь тоже верующий… в своем роде. И имею полное право возвести часовню и зажечь там свечи. Кто возражает: Церковь или Совет?

— Да они, собственно, не то чтобы возражают, но… Совет ведь запретил Кариссе бросать вызов новому королю Гвиннеда. Она погибла, будучи официально объявленной вне закона, и Стефан был бы рад считать, что обрек ее вечные муки. И, кроме того, все они желают знать…

Хаген огляделся, бросив взгляд на свиту Ястреба и на стены Кэйр Керилла, чувствуя себя очень одиноко и неуютно. Он продрог до костей, и все его тело ныло от долгой скачки. Ему совсем не по душе было покидать свой дом в Картате ради того, чтобы бросить вызов непредсказуемому Кристиану Фалькенбергу. Он сделал еще одну попытку.

— Они ведь успели позабыть о тебе. Никто тебя не видел, и они забыли. После всех твоих книг и того, что ты там написал, они хотели забыть. Но они боятся. Ты такой же, каким был Ридон: слишком любишь одиночество. Они помнят, что было между вами с Кариссой, и они… мы не знаем, как ты поступишь теперь. Стефан, Баррет и Деннис опасаются, что ты можешь отправиться на юг, чтобы убить Аларика Моргана или его короля. От имени Совета я должен передать тебе, хотя это и не вполне официально, что Совет желал бы…

— Чтобы я вернулся в эмираты, или в Аламут, или свалился в горах с обрыва. — Фалькенберг подправил натяжение тетивы и взял новую стрелу. — Где-то здесь у меня есть запись последней речи, с которой к ним обратился Ридон. Я могу приложить свою печать, а Ты отвезешь ее Совету. Скажи Кораму, что я подписываюсь под каждым словом. У меня нет армии, с которой я мог бы двинуться на Ремут, и я не собираюсь поджидать Моргана с ножом в темном закоулке. Она отправилась в Ремут в одиночку и запретила мне следовать за ней. Таково было ее решение. И я буду оплакивать ее гибель так, как пожелаю. Но Совет может вновь позабыть о моем существовании… пока что. Корам с Барретом с самого начала желали ей смерти. С того самого дня, как погиб Марлук, они хотели, чтобы и Карисса последовала за ним. К тому же им нравится делать вид, будто меня нет на свете. Однажды я напомню им о себе… но не сегодня. Скажи им, чтобы забыли обо мне.

С резким свистом стрела сорвалась с тетивы и вонзилась по самое древко прямо в центр мишени.

Во дворе раздавались голоса мавров: Юсуф аль-Файтури тренировал полдюжины уцелевших соплеменников из числа телохранителей Кариссы. Все они поклонились проходившему мимо Фалькенбергу с выражением безмолвного ожидания на лицах.

Губы Фалькенберга скривились в холодной усмешке. Он ощущал на них привкус погибели. Ты был возлюбленным Сумеречной, — говорил ему Юсуф. — Мы пришли, чтобы вместе с тобой двинуться на юг, в город большого собора. Мы говорили с эмиром аль-Джабалем, и Владыка Горы повелел нам отомстить за госпожу. Мы дали клятву стать федай’инами и предаемся в руки Ястреба, как подобает Всадникам Смерти…

Положив ладонь на рукоять кинжала за поясом, Фалькенберг поклонился в ответ, с негромкими словами на певучем мавританском наречии:

— Так говорите же, что смертная кара настигнет всех, кроме тех, что следуют Истинной Вере и живут в трудах праведных; ибо их ждет награда…

На лице Юсуфа аль-Файтури он заметил легкую одобрительную улыбку. Федай’ин.

Торн Хаген прохромал через всю комнату, подтаскивая кресло ближе к огню и к хрустальному графину с бренди, затем с трудом уселся и потянулся за своим стаканом.

— Ты не можешь напасть на них, — говорил он. — Даже Ридон с Венцитом не могли бросить вызов им напрямую. Так не делается. Видит Бог, мы не вправе кидаться друг на друга.

— Почему же? — Фалькенберг, весь затянутый в черное, в черном плаще поворачивал перед глазами хрустальный бокал. — Ты самый миролюбивый из людей, кого я знаю, Торн. Скольких Дерини ты убил? Мне известно о шестерых. Троих — ядом. Двоих — в поединке. И еще одного — кинжалом в рукопашной схватке… что очень нас всех удивило. Давай не будем говорить о Льюисе или Макферсоне. И даже о Ридоне. Совет всегда желал смерти Кариссы; она была живым напоминанием об их поражении. И не смей утверждать, будто Вивьен с Лораном никогда не брали в руки клинок, чтобы добиться согласия непокорных. Так почему бы теперь и мне не бросить им вызов? Владыки-Дерини ничем не отличаются от всех прочих; править возможно лишь когда держишь смерть на коротком поводке.

— Ты наследник одного из старейших семейств Дерини, — заявил Торн. — Твой отец… все Фалькенберги… Тебя не видят, и все готовы забыть. Но ты мог бы стать членом Совета. Лоран и Кайри предпочли бы тебя Тирцелю.

Фалькенберг покачал головой.

— Я не хочу никакого кресла в Совете. Боже! Прав был Ридон: нужно уничтожить его. Я не разделяю их взглядов на будущее Дерини. Все, чего я хочу, это чтобы меня оставили в покое. И еще кое-что для Кариссы. Не справедливости… но, возможно, удовлетворения. Однако я брошу тень бесчестия на ее отвагу и любовь, если брошусь в ноги Совету и стану требовать смерти для всех тех, до кого сам не могу дотянуться. Впрочем, я не отказался бы увидеть голову Корама на острие копья.