Шрифт:
Помнится, именно в то лето он и обрел голос. Все его стихи были посвящены Кариссе, и он открыл в ней музу, чьи свойства лежали вне рифмованной соразмерности церемонных поэтов и арфистов Толана и Белдора и их творений, запечатленных в тонких позолоченных томах библиотеки Кэйр Керилла. Ее суть невозможно было уложить в привычные комплименты; она нуждалась в более четком и одновременно более гибком обрамлении, в голосе, полном мягкой сумрачной иронии. Он испытал и наречие он-огур, и древний язык Дерини, и мавританский, прежде чем отыскал суровые ритмы, в которых мог воплотить ее образ.
Ветер в твоих волосах. Мои губы и пальцыДвижутся дальше, и дальше, и дальшеЖиви вечно, Карисса, ты юна и прекрасна!Изгнавшая зиму, — сколь малым я отдарил тебя:Лишь вкусом слез на губах, прижатых к моим.Оставайся же юной, Карисса:Пусть не для меня, — но по-прежнему юной.Они были вместе — в Кэйр Керилле, и в Толане, и в Белдоре. Он писал для нее на полудюжине языков, и вечерами она лежала с ним рядом, и пока он любовался рыжими отблесками закатных лучей на ее теле, читала угловатую вязь он-огура или витые письмена языка мавров.
Зиму он провел в Арьеноле, в свите Лайонела, то и дело выезжая с дозором на границу степей, или просиживал в библиотеке Кэйр Керилла, читая варнаритские и гавриилитские манускрипты, которые сумели уберечь во времена великих гонений первые владетели Кэйр Керилла.
Защиты повсюду, — и лишь Карисса могла воспользоваться Переносящим Порталом в Гнезде Ястреба. Она следовала за ним по пятам, с северного побережья в Арьенол, и оттуда — в дикие степи; возникала в его покоях, подобно призраку, окутанному россыпью голубых огней, и скакала бок о бок в дозоре, — и нагота под легкими кожаными доспехами была их тайной и наслаждением.
Лайонел Арьенольский, — к великой досаде Мораг, — был от нее без ума и заявлял Кристиану, что венчаться они непременно должны будут в его базилике. (Позже, много позже один лишь Лайонел явится в Кэйр Керилл, чтобы отстоять рядом с Кристианом Ричардом Фалькенбергом заупокойную мессу по Кариссе Фестил Толанской…)
С р'кассанской границы он прислал ей насмешливое любовное послание:
Это солнечный свет, — так взгляни же:Небо в полдень, добела раскаленное.Синева черепица нашей виллы над морем.Испарина на стекле твоего бокала.Летний ветер на коже.Перехватывает дыханье.Пальцы чертят спиралиМеж бедер, твоих, убыстряя движенье.Это солнечный свет, — так взгляни же:Этот свет я добавлю тебе в вино…А к любви добавлю свои стихи,Мою книгу, что открыта в твоих руках.Это солнечный свет, — так взгляни же:Я исполнен пустых мечтаний.Кариад, — называла она его. Кариад, сердце моего сердца. А он мечтал о том дне, когда вольный отряд Фалькенберга устремится на юго-восток, сперва в Арьенол, и затем — в Бремагну.
Кариад. Марлук обучил ее всем искусствам Дерини, и сейчас ее магия достигла зрелости. Он привык к иным ритуалам, более утонченным и не опиравшимся на столь любимые ею рифмованные заклинания. Листая записи Марлука и сравнивая их с собственными представлениями, основывающимися на собранном по крупицам знании, он заранее печалился о Кариссе, ибо в слове колдунья таились свои ловушки.
В Толане, они лежали в ее роскошной постели. Апрель, вскоре после ее восемнадцатилетия, — и проливной дождь над северной равниной. Полночи она пролежала безмолвно, прижимаясь к нему всем телом.
Она сильно изменилась к тому времени, стала задумчивой, но в то же время рассеянной и отстраненной, даже в порывах страсти. Он не мог придумать ничего лучше, как ночами утешать ее в своих объятиях, а днем отправляться прочь из Толана и до изнеможения скакать наперегонки по равнине. После полуночи она вдруг расплакалась, села в постели, опираясь о резную спинку кровати, и из-под сомкнутых век потекли слезы.
— Ты знаешь, что это была за комната? — ее голос был так напряжен, словно вот-вот сломается.
— Нет. Я… Карисса… — Она заставляла его забыть о презрении к самому себе, о пустотном ощущении слабости, но сейчас он стыдился, что не в силах ничем ей помочь. Ее разум был замкнут за ледяной завесой, которую даже ему не удавалось пробить.
— Здесь моя семья хранила портреты Фестилов, все портреты, начиная с десятого века, вплоть до Марка и Эриеллы.
Она крутила на пальце кольцо с печаткой.
— Кристиан, мне исполнилось восемнадцать.
— О, Боже! — Он смотрел на нее со страхом, ибо знал, что должно последовать дальше.
— Я дочь Марлука. Я из рода Фестилов. Так долго я не думала об этом… — Открыв глаза, она искала его взором во тьме. По лицу текли слезы, дыхание было хриплым и прерывистым. — Я должна внушать людям страх, я должна быть жесткой и холодной. Я старше, чем был Аларик Морган, когда погиб мой отец, и я из рода Фестилов, герцогиня и Дерини…
— Ты моя возлюбленная, ты Карисса Толанская, и я без ума от тебя. Нет никакой нужды думать ни о чем больше.