И можно было, глядя на все это, рассудить так: ежели каменной лепехою да покрыт провал в преисподнюю, куда ж Акиму еще-то было деваться? Кто же на месте тех мужиков заторопился бы поднять адово творило да покричать пропавшего? Ты бы заторопился?! Вряд ли. Вот и они точно так же... поторопились... оставить в покое чертово место, да на всю округу доложить о такой оказии.

Потом люди сколько-то еще до-олго не решались ходить на Спасов увал. Даже мужики не решались сразу сходить убедиться - не привиделась ли им таежная беда. Когда же сомнение допекло их, то не нашли они на угорье ничего даже близко похожего на каменную покрышку. Долго спорили они, бродили-искали место, где она лежала. Под конец, должно быть, травою успела взяться, хотя сами отлично понимали, что быть того не может.

Многому на земле вроде бы не должно быть, а все-таки случается.

Вот и на этот раз. Случилось дальше такое, что никаким рогачом не ухватишь, не поднимешь. Так же вот в грибную пору прямо-таки бешеным гуртом принеслись в деревню со Спасова угорья бабы-девки. Да все без корзин, без лукошек да и безо всякого разума. А сами задыхаются, орут:

 - Дьявол! Дьявол!

 - Да где ваш дьявол? Да какой вам дьявол?

 - Да там-ка, там — в Красноборье...

Маленько погодя взбудораженная деревня поняла наконец, что грибницам во бору привиделась как бы шаровая молния. По-другому огневую ту грёзу девки-бабы никак объяснить не могли, хотя молния не плыла по воздуху, как подобает таковой, а катилась двухметровым яйцом прямо по земле. И такая в ней сила, что трава на стороны стелилась, а сосны так вот и стонали на корню.

И еще!

Еще что-то живое темнело в ее середке! Да такое, которое шибко смахивало на человека...

Вот оно, что случилось на Спасовом угорье. Понятно?

И это вскорости после этого, как Аким Лешня провалился сквозь землю.

А Кешка? Кешка остался без отца. Многим селянам хотелось бы изжить парня из деревни. Только ведь вся эта дьявольщина, как раздумались добрые люди, никому, кроме Лешней, никакого урону не принесла.

Чего ж тогда прятаться, коль не к тебе едут свататься?

И еще подумали люди: понравится ли их злодейство тому, кого катила по Красному бору шаровая молния, ежели они прогонят из деревни сироту? Вряд ли. На том история эта до времени и притихла, хотя забыть о ней никто, понятно, не мог.

Чувствуя на себе людскую настороженность, Кешка-Иннокентий засмурнел. А подрастая, взялся, как бывало отец, уходить однова на дальние охоты. Потом он приглядел не в этой деревне красавицу Славену, полюбил ее, женился. И породили они сына Матвея - вылитого опять Акима, а значит, и Иннокентия.

Чуток подрастил отец сына, научил его таежным премудростям и... Что ты скажешь! Пропал! Пропал опять же на Спасовом увале, в тех самых годах, в каких заглотнула земля Акима Лешню.

Вот уж когда навалилась на деревню никаким умом неподъемная тайна. Вот когда упала на людей суета гадать-перегадывать, с ума на ум перекатывать: за что, за какую такую вину перед создателем уготована Лешням страшная неминучесть?!

Ой-ка, ой! Всем бы нам сподряд заудивляться вусмерть, кабы полное изумление души нам не сковало, - каламбурили по этому поводу бабенки, чтобы и в самом деле не остолбенеть от непосильной для скупого разума задачи.

Ну, слава Богу, не остолбенели. Перебили и эти были; дальше наблудим - еще перебудем. А что про Матвея Лешню - и этот бедолага сиротой остался: весь один, как на сковороде блин. Разве что на этот раз оказалась при Матвее мать его Славена. Только не жить Славене на земле после Иннокентия осталась - сходить с ума от горя, да еще от того ужаса, который с каждым божьим днем все крепче стискивал ее материнское сердце. Боялась и предчувствовала Славена то, что полное сходство, доставшееся Матвею от отца с дедом, не успокоится на одном лишь только обличьи. Похоже, что оно точно так же накинется в тайге на ее сына злою непонятностью.

То-то станешь сходить с ума на ее месте! Покуда Славена, украдкой от Матвея, плакала да сушила на ветру мокрые от слез утиральники, сынок ее огневой поднялся выше притолоки и никаким иным делом, как только по-дедовски-отцовски зверовать да урманить по дальним углам тайги, перезаняться не пожелал. И вот тебе, ко представленному в этом сказе времечку, он уж мог любому зверовщику безо всякого лажу выставить вперед любой десяток очков, ежели дело доходило до охотницкого задора.

Тут, конечно, без оговорок ясно, что Матвеева сноровка некоторым гнилодушим таежникам крепко пощекотывала коросту честолюбия. Особенно молодым да ерепенистым. Кому-то из них хотелось бы, допустим, лишний раз прихвастнуть перед какой-нибудь лакомой до скорых радостей девахою своей отдельностью, исключением своим из числа таежников. А тут оно, Матвеево умение, да поперек языка ложится. Никак не сплюнуть, не счихнуть. И меркнет его похвальба, как при белом дне лучина. Вот и получается... кадриль без музыки.

Однако же бзык и без дуды - кадриль хоть куды! И вот тебе - напала эта самая скотовья радость на деревенского старчика [2] , на Яшку Ундера.

Бедный человек!

Коростою легкой славы обметало Яшку столь густо, что ни лечь ему, ни подняться, ни в божьем храме постоять...

Может, кто собственными глазами в себя впитал, а может, кому с чужого догляду на язык перекатилось, только заговорила деревня о том, что кто-то видел, и не один раз, как Яшка Ундер в бурьянах на Диком залоге [3] Господа Бога с колен молил: просил он царя небесного, чтобы в тайге не прометнул мимо Матвея Лешни того самого случая, которого так опасалась несчастная Славена.