– Ты забыл Ландрю, [4] – съязвила Шарлотта.

Он искоса стрельнул в неё лукавым взглядом, посылая ей безмолвный комплимент за злой юмор, молодивший увядшую воительницу.

– Ландрю не в счёт, это дело пахнет довоенными временами. Это нормально. Но всё остальное… В общем… Короче говоря, все кругом – мерзавцы, и… мне это не нравится. Вот и всё.

– Сказано и вправду коротко, но неясно, – помолчав, отозвалась Шарлотта. – Ты неплохо нас разделал. Заметь, я вовсе не говорю, что ты не прав. У моих недостатков есть свои достоинства, и меня ничем не испугаешь. Только я так и не поняла, какой вывод из всего этого.

Ангел смущённо покачивался взад и вперёд в кресле. Он сдвинул брови и наморщил лоб, словно силился удержать шляпу, которую срывает ветер.

– Какой вывод?.. Сам не знаю. Мне хочется, чтобы люди не были мерзавцами, то есть чтобы были не только мерзавцы… Или я хотел бы просто не замечать этого.

Он говорил застенчиво и так старался совладать со своим смущением, что Шарлотту это развеселило.

– А почему ты вдруг стал это замечать?

– Вот именно… Вот именно, почему?

Он простодушно улыбнулся ей, и она заметила, как старит её сына улыбка. «Ему надо всё время рассказывать о каких-нибудь несчастьях, – подумала она, – или выводить из себя. Весёлость ему не идёт». Выпуская изо рта дым, она обронила фразу тоже якобы простодушную:

– А ведь раньше ты этого не замечал.

Он резко вскинул голову:

– Когда это «раньше»?

– Ну, до войны.

– Ах, до войны… – протянул он разочарованно. – До войны – конечно… Но до войны я смотрел на всё другими глазами.

– Почему?

На этот простой вопрос у него ответа не было.

– Я же говорю, – усмехнулась Шарлотта, – что ты стал честным.

– А вам не приходит в голову, что я им попросту остался?

– Нет, нет. Не будем заблуждаться!

Щёки у неё раскраснелись, она спорила с неистовством прорицательницы.

– Твой образ жизни до войны – я встаю сейчас на точку зрения людей ограниченных, которые не умеют смотреть на вещи широко, пойми меня правильно, – этот образ жизни имеет своё название!

– Если угодно, – согласился Ангел. – Ну и что?

– А то, что это влечёт за собой… некий определённый взгляд на вещи. Ты воспринимал жизнь с точки зрения альфонса.

– Очень может быть, – равнодушно проговорил Ангел. – Дальше что? По-вашему, это дурно?

– Конечно, нет, – с детской непосредственностью запротестовала Шарлотта. – Но ведь всему своё время.

– Да…

Он глубоко вздохнул, глядя на небо, серое от туч и дождя.

– Время быть молодым и время делаться старше. Время быть счастливым… Думаете, своим умом я бы до этого не дошёл?

Она вдруг разволновалась, заходила по комнате, тучная и подвижная, с обтянутым круглым задом, как разжиревшая собачонка, потом вернулась и решительно остановилась перед сыном.

– Ну вот что, милый мой, боюсь, ты близок к тому, чтобы сделать какую-нибудь глупость.

– Какую?

– О, выбор не так уж велик. Монастырь. Необитаемый остров. Любовь.

Ангел удивлённо улыбнулся.

– Любовь… Вы хотите сказать… Любовь с…

Он кивнул в сторону будуара Эдме, и в глазах у Шарлотты сверкнули искорки.

– При чём тут она?

Он засмеялся и снова стал грубым, инстинктивно переходя к самообороне.

– Ещё немного, и вы преподнесёте мне американку. Она театрально содрогнулась и начала оправдываться.

– Американку? Ещё не хватало! Почему бы тогда не каучуковую женщину для моряков?

Он кивком поддержал это шовинистическое высокомерие профессионалки. Ему было известно с детства, что ни одна француженка не опустится до связи с иностранцем, если только она его не эксплуатирует или он её не разоряет. Он помнил весь набор обидных прозвищ, которыми награждает в Париже куртизанка-француженка попавшую в полусвет иностранку. Но он отверг идею Шарлотты, даже не улыбнувшись, и та только развела своими короткими ручками и выпятила губу, как врач, признающийся в собственном бессилии.

– Я не предлагаю тебе работать… – робко заикнулась она.

Ангел передёрнул плечами, отметая докучливый совет.

– Работать… – повторил он. – Работать – значит иметь дело с этими типами… Ведь человек не может работать в одиночку, разве что рисовать открытки или шить на дому… Милая матушка, вы никак не поймёте, что женщины вызывают у меня ничуть не меньшее отвращение, чем мужчины. Попросту говоря, с ними я тоже больше не могу иметь дела, – храбро закончил он.

– О Господи! – простонала Шарлотта.

Она стиснула руки, словно перед ней упала на скаку лошадь, но сын повелительным жестом приказал ей молчать, и она не могла не восхититься мужской властностью этого молодого красавца, только что признавшегося ей в своей необъяснимой несостоятельности.

– Ангел!.. Мальчик мой!..

Он посмотрел на неё мягким пустым взглядом, в котором таилась мольба.

Она устремила взор в эти большие глаза, казавшиеся, быть может, благодаря незамутнённым белкам, длинным ресницам и скрытому волнению чуть более блестящими, чем на самом деле. Ей хотелось проникнуть сквозь эти прекрасные бреши в глубь неведомого ей сердца, которое когда-то забилось рядом с её собственным. Ангел не противился и, казалось, даже наслаждался этим гипнотическим вторжением. Шарлотте приходилось прежде видеть сына больным, раздражённым, неискренним. Но она никогда ещё не видела его несчастным. Это привело её в состояние странной экзальтации, своеобразного опьянения, которое бросает женщину к ногам мужчины, когда она мечтает превратить одержимого отчаянием незнакомца в незнакомца укрощённого, стать выше его, заставив его забыть своё отчаяние.