Да и не держит меня тут ничто. Перед дьяком обязательства я выполнил сполна. Просил Висковатый обучить наследника правилам хорошего тона – пожалуйста. Хотя юного Ивашку учить особо было нечему – в скатерть он и без того не сморкался, в носу при людях не ковырялся… Впрочем, кое-какие премудрости я ему преподал, и дьяк успел их заметить. Например, с недавних пор Ивашка лопал дичину и прочее исключительно с ножа (за отсутствием вилки), а не хватал с тарелок руками, мясо не кусал, а вначале нарезал на небольшие кусочки – на раз, руки об скатерть тайком не вытирал, ну и прочее. Так что теперь Иван Михайлович мог быть спокоен за своего отпрыска – будущий дипломат не опозорится ни перед поляками, ни перед датчанами, ни перед фрязинами.

Поведение его тоже пришлось подправлять.

– Если хочешь быть наравне со взрослыми, то и веди себя соответственно,- сказал я и принялся выкладывать на-гора правила, сулящие при их выполнении горячие симпатии дам и благожелательность мужского пола.

Учился он легко и быстро, потому что все это преподносилось в виде игры. Свою роль сыграла и обязательная «конфетка» – за хорошо выученный урок следовал рассказ о чем-нибудь интересненьком.

Получалось, что я свободен. Разве что заехать за деньгами к Ицхаку, но это много времени не займет. Хотя нет. Учитывая скупость купца, выжимать из него свое серебро намного раньше условленного срока – уговор-то был об окончательной дележке через неделю после казней – придется до самого вечера. Даже если речь пойдет о десятой части причитающихся мне денег – все равно. К тому же надо забрать пошитую одежду у Опары, а тут тоже могут возникнуть проблемы – срок-то обговаривался совсем иной. Итак, решено…

– Через три дня,- ответил я Висковатому, терпеливо ожидавшему моего ответа.

Тот молча кивнул.

– Ты не думай,- как-то смущенно произнес он после некоторой паузы,- я удержать тебя не помышляю. Даже в думках того не держал, хотя скрывать не стану – ты мне по сердцу пришелся. Вот токмо боюсь, что с отъездом тебе, гм-гм, придется малость повременить.

– Почему?! – не столько даже удивился, сколько возмутился я.

– Беда ныне в тех краях, – хмуро сообщил Висковатый и вновь замялся, словно не решаясь продолжить, а потом коротко рубанул, как саблей по шее: – Железа.

Шея была моей, хотя боли от удара я вначале не ощутил, попросту не поняв, о чем идет речь. Переспросить не успел – в памяти всплыло, какую именно болезнь на Руси называли железой. Чума. В отличие от грязной, вонючей Европы здесь «черная смерть» никогда не была столь опустошительна и не принимала гигантских масштабов. До полусмерти избитая березовыми вениками, изрядно прожаренная в парилке и сунутая сразу после нее в ледяную воду, обалдевшая от таких издевательств чума была ленивой и ползла по русской земле неторопливо, как разомлевшая на солнцепеке гадюка. Тем не менее она все равно оставалась ядовитой, а ее укусы – смертельными.

– Где? – уточнил я дрогнувшим голосом.

– Во Пскове. Ну и в Новгороде тоже, разве что малость иомене. Я слыхал, уже и до Торжка добралась,- все так же нехотя ответил дьяк.- Да ты не горюй,- фальшиво ободрил он меня.- Ежели Долгорукий с людишками в своем поместье наглухо осядет да никого из пришлых к себе не пустит – беда непременно стороной пройдет.

Он говорил и что-то еще, такое же бодрое и такое же… фальшивое, но я его уже не слушал – страшная новость сбила меня с ног, безжалостно втоптав чуть ли не на полный рост в землю, и я даже ощущал запах этой земли, сырой и затхлый. Запах свеже выкопанной могилы.

Почувствовав, что говорить сейчас со мной не имеет смысла, Висковатый умолк и до приезда на свое подворье больше не проронил ни слова.

Толпа холопов, сгрудившаяся во дворе, встретила нас не просто радостно, а, можно сказать, ликующе. Иные от избытка чувств принялись подбрасывать в воздух шапки. Причина выяснилась скоро. Почти сразу после нашего отъезда пронесся нелепый слух, будто Иван Михайлович поехал на свидание к царю, а тот повелел его схватить, заковать в железа и бросить в мрачную темницу… поближе к брату Третьяку.

Только теперь я понял, отчего дьяк ходил последние пару дней как в воду опущенный. Ну конечно, у меня же свидание, я к невесте собираюсь, ах-ах. Какие могут быть мысли о застенках с таким настроением. Теперь понятно, почему Ицхак вписал в доход нашей аферы четыре тысячи – сюда вошли и пятьсот рублей Третьяка.

– Прав ты был, синьор Константино, когда сказывал, будто за меня может пострадать кто-то из братьев,- тяжело роняя слова, сказал Висковатый, пригласив меня вечером в свою укромную светелку,- Не думал я, что за мою верную службу так вот нагадят. А главное – за что?! – простонал он и жадно припал к кубку.

Между прочим, не первому, а судя по его мутным глазам с выступившими на белках кроваво-красными прожилками, и не второму.

Вообще-то Иван Михайлович, как я успел заметить, вел весьма трезвый образ жизни. Даже я по сравнению с ним конченый алкаш. Той же медовухи он позволял себе не больше кубка, да и то если денек выдался гнусный, а так перебивался кваском либо сбитнем.

Сегодня же ему явно хотелось напиться, причем не просто, но нажраться. В хлам и вдрызг. Я не отставал, имея столь же уважительную причину. Но если мне жаловаться было не на кого – разве что на судьбу, а это глупо и потому оставалось помалкивать, то у Висковатого виновник имелся, и дьяк подробно пересказывал мне то, что произошло за последние дни в палатах у Иоанна Грозного. Так что через полчаса-час я мог составить для себя хотя бы приблизительную картину событий.