В общем, вместо головы у меня покореженная пустыня. Кожа на затылке — как бесплодные поля после урагана, в кучах слежавшейся грязи. Цвета неуловимо меняются, оттенки красного переходят в коричневое. Все сухо и чахло, как будто кожа долгие годы ждала дождя. На взборожденной поверхности черепа выбилось лишь несколько клочков щетины — словно водоросли, забывшие погибнуть от засухи.

Лицо — как выжженное жнивье. Губы, некогда такие пухлые, переродились в обезвоженных червей. В медицине есть такой термин, «микростома», — но рот от этого краше не станет.

И все равно лучше эти губы, чем прежние, которые были до того, как я сказал Марианн Энгел, что люблю ее.

До огня мой позвоночник был крепок; после огня вместо него появилась змея. Теперь змеи нет и я заново открываю для себя свой остов… Неплохое начало. Правая нога унизана металлом; спицы выпирают из-под кожи как осколки покореженной машины. Я во всем мог бы видеть свою аварию… Но не стану.

Я тренируюсь усердней прежнего. По нескольку раз каждую неделю Саюри водит меня в бассейн и устраивает целые серии упражнений. Вода сама меня поддерживает, успокаивает усталые члены. В те дни, когда бассейна нет, Саюри на заднем дворе учит меня прыгать через скакалку. Наверное, случайный наблюдатель возле церкви не знает, что и думать обо мне. Что это за чудище скачет во дворе, подчиняясь крошечной японке?

Иногда меня замечает отец Шенаган, машет мне рукой, и я всегда машу в ответ. Я решил, что не буду его не любить, хоть он и священник.

После тренировок Грегор заезжает за Саюри, и мы втроем пьем чай. На последней встрече я им рассказал, что эту книгу опубликуют. Они и понятия не имели, что я что-то писал; я хранил секрет, ведь я не знал, как поступлю, когда закончу. Но, в отличие от списков «Ада», принял решение выпустить эту книгу в свет. Я по-прежнему не уверен, правильно ли поступаю — все время передумываю по новой, — однако молчание слишком болезненно.

Моих друзей эта новость очень обрадовала, хотя Саюри и призналась, что еще гораздо медленнее читает по-английски, чем хотела бы. А потом порывисто взяла мужа за руку, словно ее посетила восхитительнейшая мысль.

— Подожди-ка! А ты будешь мне читать перед сном? Мы тогда одновременно все прочтем!

Грегор засмущался от публичных нежностей, но я заверил его, что мысль прекрасная. И добавил:

— Может, вы узнаете историю моего свадебного подарка. Я больше, чем мои шрамы.

Вернувшись домой после исчезновения Марианн Энгел — уже после того как впервые обратился в полицию, — я спустился вниз, в мастерскую, и прочитал то, что вырезала Марианн Энгел на пьедестале моей статуи.

«Ты мой, я твоя — даже не сомневайся. Ты был заперт в моем сердце, и ключ от него выкинули; и здесь ты должен остаться навсегда».

Лебрехт Бахеншванц создал первый известный перевод на немецкий язык «Божественной комедии» («Die gottliche Komodie») между 1767 и 1769 годами, а принадлежащий мне перевод Inferno по меньшей мере на четыреста лет старше. Это поразительный факт, но едва ли он доказывает, что Марианн Энгел перевела книгу в первой половине четырнадцатого века; он всего лишь означает, что кто-то перевел. Но если не Марианн Энгел была переводчиком, откуда же в ее сейфовой ячейке появилась книга? Как получилось, что рукописи удалось просуществовать целых семь веков, без всяких указаний на ее существование? Ни этого, ни многого другого я не знаю.

Я так подробно распространяюсь про немецкий перевод, что вам может показаться, будто в оригинале на итальянском нет ничего особенного, кроме возраста. Уверяю вас, ничто не может быть дальше от действительности. На рукописи имеется несколько физических дефектов, которые, хотя и снижают денежную ценность книги, представляют для меня значительный интерес.

Когда-то книга явно побывала в огне. Края страниц подпалились, но пламя не проникло глубоко, не тронуло текст.

Каким-то образом книга избежала серьезных повреждений от пожара; правду сказать, гораздо более заметен другой недостаток.

В передней обложке — широкое отверстие, проделанное чем-то острым: ножом или, может, стрелой. Книга продырявлена насквозь таким образом, что под обложкой, на первой странице, осталось отверстие практически того же размера. Прорезь расположена прямо в центре страницы, однако чем дальше листаешь, тем меньше она делается. На задней обложке — только небольшая ранка; очевидно, острый инструмент почти, но не до конца, пробил толстый манускрипт.

Прошло немало времени, прежде чем я набрался смелости, снял свой наконечник стрелы на шнурке и вставил острие в отверстие в обложке книги. Оно оказалось точно по размеру, совсем как ключ в родной замок. Под легким нажимом книга заглотила наконечник целиком — только кончик чуть виднелся в прорези на задней обложке.

Теперь мне нравится воображать, что если б кто-нибудь сумел проникнуть в это книжное отверстие как в дверь, то смог бы попасть в самый центр Ада.

Мы с Джек по многим причинам решили не устраивать могилу для Марианн Энгел, но две из этих причин были важнее прочих. Во-первых, это было бы странно без самого тела.

А во-вторых, кто стал бы навещать могилу, кроме нас двоих?

Я не хочу приходить на могилу.

Бугаца постоянно дрыхнет у меня в ногах. Я кормлю собаку сырой поджелудочной, а потом мы грузимся в машину и едем к океану.