— Я тебе никогда этого не прощу, — говорила Мад. — Ты же знал обо всем, как и Джимми Джолиф. Кто-то из вас обязан был меня предупредить, ведь мы не были бы застигнуты врасплох. Чепуха, ты же меня знаешь, я не стала бы кричать об этом с колокольни или рассказывать в Полдри каждому встречному. Что? Ничего не слышу, что ты говоришь. Нет, премьер-министр выглядел мрачно, но он всегда такой. А кто все эти люди, что будут чинить препятствия? Скажу честно, я буду в их первых рядах.

Так они сражались, выпад — защита, будто на ринге. Но время летело, и пять минут Папиного приоритета, очевидно, истекли, потому что Мад, швырнув трубку, отправилась в спальню.

— Вик слова сказать не дает, — бросила она на ходу, не понимая, что и она делает абсолютно то же самое. — Не могу понять, от кого у него такое, только не от меня, а его отец был всегда краток и говорил по существу. А Вик несет полную чушь. И это дурацкое название СШСК, над нами сейчас весь мир смеется. Правда, над нами смеются уже давно. Эм, если завтра уберут эти заграждения с дорог, то мы с тобой поедем по магазинам. Мне хочется узнать, что говорят обо всем этом люди.

На следующее утро, часов около десяти, Эмма подогнала машину к воротам и, к своему отчаянию, обнаружила, что бабушку окружили Энди, Колин и Бен.

— Они тоже поедут?

— Почему бы и нет?

Мад, в боевом наряде, в синем с ног до головы, вылитый Мао Цзэдун, велела мальчишкам залезать на заднее сиденье.

— Вижу, морская пехота нас покинула, — заметила она, поглядев на конюшню. — И то слава Богу. Надеюсь, навоз они не прихватили с собой.

Она уселась на водительское сиденье, и Эмме пришлось занять привычное место рядом. Обычно, сев за руль, Мад первым делом резко включала задний ход, мальчишки к этому привыкли и всегда готовились к рывку.

— У меня такое ощущение, что мы просидели взаперти многие месяцы, — объявила Мад, когда они вывернули с холма на шоссе. Поворот был исполнен как на соревнованиях по бобслею в Сен-Морице.

— Слава Богу, дорога свободна и мы поедем спокойно.

Со свободной дорогой их бобслейной команде повезло только до подножия холма, после чего Мад, с редким присутствием духа, затормозила у самого шлагбаума, перегораживающего дальнейший путь. У дороги была сооружена будка, около которой стоял постовой.

— Пожалуйста, покажите ваш пропуск, мэм, — сказал он.

— Какой еще пропуск? — гневно спросила Мад. — Меня здесь все знают. Пропуск мне не нужен.

Солдат, не из тех, кто жил в их конюшне, но тоже американец, принял извиняющийся вид.

— Извините, мэм, это правило, которое вступило в силу сегодня утром. Вы откуда?

— Я живу в трех минутах езды отсюда, на холме, мой дом называется Треванал. Ваши люди были расквартированы у меня на конюшне в течение пяти дней.

Постовой удивленно уставился на нее.

— Простите, мэм. Я же был там вчера, помогал упаковывать аппаратуру. Я не знал, что вы хозяйка того дома. Я выпишу вам пропуск.

Он скрылся в будке и появился обратно, неся желтую наклейку и два листка.

— Профилактические меры, мэм. Выдаются всем местным жителям. Это для машины. Наклею вам на ветровое стекло. Вот пропуска вам и вашей спутнице.

— А нам? — спросил Энди. Солдат улыбнулся и покачал головой:

— Сынок, тем, кому нет восемнадцати, пропуска не дают. Но если вы в сопровождении взрослых, то все в порядке. Спасибо, мэм.

Он поднял шлагбаум, и, первый раз на памяти Эммы, Мад включила нужную передачу и нажала на газ, чуть не наехав на солдата. Тот быстро скрылся в будке.

— Никогда в жизни не слышала такой нелепицы, — взорвалась Мад. — Кто они такие, чтобы распоряжаться, как нам ездить по нашему собственному шоссе.

— Смотрите, — возбужденно сказал Колин, показывая на пляж, — там тоже шлагбаум, и проволока вокруг, и полно солдат.

Он был прав. Пляж Полдри, любимое место туристов летом и убежище для местных жителей зимой, где они выгуливали собак, за эти выходные превратился в военный лагерь, везде виднелись таблички: «Морская пехота США. Вход воспрещен».

Мад остановила машину у входа в супермаркет Полдри. Она вышла из машины и скрылась во вращающихся дверях, Эмма и мальчишки последовали за ней. В супермаркете было полно народа, стоял оглушительный шум и грохот, будто в птичьем вольере в зоопарке. Разумеется, что, как и в дни любого кризиса, все жаждали поделиться впечатлениями о пережитом.

— Только мы сели пить чай и я сказал отцу…

— Спала? Я не могла глаз сомнуть. А какой стоял рев…

— Как в годы войны. Так я сказала Джиму, глядя на всю эту ораву, и, говорят, они здесь надолго. Джим говорит, что если они уедут, то всякое может случиться. Джим говорит…