– Как я могу знать это, мой господин? Ведь я спал и пришел сюда после вас.

И сарацин, вглядевшись в мертвенно-бледное лицо Марии, молча покачал головой, с интересом рассматривая еще наполовину наполненный кубок.

– Яд! – прошептал он.

Король склонился над трупом и с мрачным испугом схватил окоченевшую руку.

– Да яд! – вскричал дон Педро. – Перстень пустой!

– Перстень? – повторил Мотриль, разыгрывая изумление. – Какой перстень?

– Перстень со смертельным ядом, – вскричал король. – О, смотрите же! Мария отравилась. Мария, которую я ждал, Мария, что еще могла надеяться на мою любовь…

– Нет, господин, я думаю, вы ошибаетесь, донья Мария ревновала и давно знала, что ваше сердце занято другой женщиной. Донья Мария, не забывайте об этом, ваша светлость, наверное, ужаснулась и была смертельно уязвлена в своей гордости, увидев, что к вам приехала Аисса, которую вы призвали сюда. Когда ее гнев прошел, она предпочла смерть разлуке с вами… Кстати, она умерла, отомстив, а мстить за себя для испанки – наслаждение, которое ей дороже жизни.

Эти слова, проникнутые изощренным коварством, их наивный доверительный тон на мгновенье успокоили дона Педро. Но вдруг его снова охватили горе и злоба, и он, сжав мавра за горло, вскричал:

– Ты лжешь, Мотриль! Ты играешь со мной! Ты объясняешь смерть доньи Марии тем, что я покинул ее. Неужели ты не знаешь или притворяешься, будто не знаешь, что донья Мария, моя благородная подруга, была мне дороже всего.

– Мой господин, вы мне говорили совсем другое в тот день, когда упрекали донью Марию в том, что она вам надоела.

– Не говори об этом, проклятый, над ее трупом!

– Господин, лучше я отрежу свой язык, лишу себя жизни, чем навлеку гнев моего короля, хотя я хотел утешить его боль и теперь пытаюсь делать это как верный друг.

– Мария! Аисса! – как потерянный повторял дон Педро. – Я отдам мое королевство за то, чтобы хоть на час вернуть вас к жизни!

– Аллах делает так, как ему угодно, – зловеще прогнусавил мавр. – Он отнял радость моих стариковских дней, цветок моей жизни, жемчужину невинности, что украшала мой дом.

– Нечестивец! – вскричал дон Педро, в котором эти с тайным умыслом сказанные слова пробудили себялюбие, а следовательно, и гнев, – и ты еще смеешь говорить о чистоте и невинности Аиссы, ты, кому известно о ее любви к французскому рыцарю, ты, знающий о ее позоре…

– Я? – сдавленным голосом спросил мавр. – Я знаю о позоре доньи Аиссы, обесчещенной Аиссы? И кто же это сказал? – издал он яростное мычание, которое, хотя и было притворным, не было от этого менее страшным.

– Та, кому твоя ненависть больше не причинит вреда, та, кто не лгала, та, кого отняла у меня смерть.

– У доньи Марии был свой интерес это говорить, – с презрением возразил сарацин. – Она могла это сказать из-за любви, потому что она умерла от любви, но оклеветать она могла из мести, потому что Аиссу она убила из мести.

Дон Педро замолчал, задумавшись над этим обвинением, столь убедительным и столь дерзким.

– Если бы донью Аиссу не сразил удар кинжала, – прибавил Мотриль, – люди, наверное, стали бы нам говорить, что это она хотела убить донью Марию.

Последний довод превосходил все границы наглости. Дон Педро воспользовался им, чтобы истолковать его по-своему.

– Почему бы нет… – сказал он. – Донья Мария выдала мне тайну твоей мавританки, разве та не могла отомстить доносчице?

– Не забывай, что перстень доньи Марии пуст, – возразил Мотриль. – Гак, кто же высыпал из него яд, если не она сама… Король, ты совсем слеп, ибо за смертью обеих женщин не видишь, что Мария тебя обманула.

– Каким же образом? Она должна была предоставить доказательства, привести Аиссу, чтобы та подтвердила мне слова Марии.

– И она пришла?

– Она мертва.

– Чтобы вернуться, ей необходимо было иметь доказательства, а ничего доказать она не могла.

И дон Педро снова опустил голову, теряясь в страшной неизвестности.

– Правду, кто скажет мне правду? – бормотал он.

– Я говорю тебе правду.

– Ты? – вскричал король с удвоенной ненавистью. – Ты чудовище, это ты преследовал донью Марию, это ты настаивал, чтобы я бросил ее, это ты виновник ее смерти… Ну что ж! Ты исчезнешь из моих провинций, отправишься в изгнание, вот единственная милость, которую я могу тебе оказать.

– Тише, мой господин! Свершилось чудо, – сказал Мотриль, не отвечая на яростную угрозу дона Педро. – Сердце доньи Аиссы бьется у меня под рукой, она жива, жива!

– Жива, ты уверен? – спросил дон Педро.

– Я чувствую биение сердца.

– Рана не смертельная, может быть, позвать врача…

– Никто из христиан не прикоснется к благородной дочери моего султана, – с суровой властностью возразил Мотриль. – Может быть, Аисса и не выживет, но если она будет спасена, то спасу ее только я.