Шрифт:
Именно гибель, — а никакой не бой.
И живое кольцо вокруг камня сразу стало шире. Но все-таки не разомкнулось оно.
Пока — не разомкнулось…
И тут кто-то из задних рядов, прикрываясь чужими спинами, метнул баллок — тяжелый узкий кинжал.
Пришелец как-то лениво шевельнул клинком. У всех, кто смотрел на это, сложилась полная уверенность, что он мог бы с легкостью отбить летящее оружие.
Но почему-то предпочел не делать этого.
(Предпочел?! Вот именно — предпочел!)
И стальной клюв баллока ударил его прямо в середину груди. С хрустом раздвигая хрящи и мышцы, кинжал погрузился до рукояти.
И белая рубаха расцвела алым пятном.
Все видели, что такая рана должна быть заведомо смертельна. Но почти сразу же в грудь незнакомцу ударили еще две стрелы из лука, одна — арбалетная, еще один метательный нож…
И снова, одна за другой — стрелы… Не запаслась толпа оружием дальнего действия, всего у двоих были луки. Но эти двое опустошили в незнакомца свои колчаны чуть ли не наполовину.
Но странное чувство владело стрелками, раз за разом натягивавшими тетиву. Им казалось — да нет, просто уверены они в этом были! — что мог этот чужак отбить их стрелы с той же легкостью, как и брошенный в него баллок.
Но — предпочел не отбивать.
Хотя — откуда взялась эта уверенность? Разве может кто-нибудь остановить клинком стрелу или уклониться, уйти с линии ее полета?
Никто не может. И никогда не мог. Даже древние герои, про которых поется в сагах. Во всяком случае, в местных сагах.
А арбалет мощнее лука, но медлительней его. Поэтому единственный арбалетчик, который захватил к несостоявшемуся костру свое оружие, так и не успел взвести его во второй раз.
Толпа взорвалась было торжествующим ревом. Но тут же рев этот смолк.
И снова — мертвая тишина.
Вовсе не собирался падать тот, чья грудная клетка сейчас напоминала подушку для булавок. Наоборот!
Твердо держась на ногах, он с какой-то жуткой небрежностью одну за другой вытаскивал из своей груди стрелы и ножи. Словно действительно были они булавками!
Левой рукой вытаскивал — в правой все еще был меч.
Вытащив — по-прежнему небрежно швырнул их наземь, как мусор. И, ухватившись за ворот рубахи, рванул его вниз.
Под треск разрываемой ткани торс его обнажился от горла до пояса.
И более страшного зрелища никогда не видели столпившиеся вокруг люди.
Страшно оказалось не то, что было на его теле — а как раз то, чего не было на нем.
Не было ран. Ни единой. Будто и не изрешетили его только что, словно мишень!
А потом незнакомец улыбнулся странной улыбкой — и перехватил свой диковинный меч обеими руками.
И ясно было — никому больше не позволит он в себя попасть!
Но никто и не пробовал это сделать.
Все произошедшее оказалось на несколько градусов крепче, чем была способна вынести толпа. Стремительно распадаясь в бегстве на малые группы, она брызнула во все стороны.
Наверное, никто даже не видел, как в ответ на призывный свист прискакал откуда-то конь — должно быть, оставленный пришельцем за спинами толпы.
А уж тем более не видели, как вытащил незнакомец гвозди из тела Катрин — руками вытащил, без всяких инструментов. И, закутав ее в плащ, взвалил на спину коня.
Потом и сам он сел позади седла — и помчался скакун, легко унося двойную ношу.
Говорили в старину: если нет предела злому могуществу Дьявола, — отчего же он не спасает тех, кто обвинен в связи с ним?
30
Конан во времена своего отрочества тоже один раз участвовал в казни колдуньи. А потом — и сам принят был за колдуна…
Не с чужих слов знал он, что это такое. И — не мог допустить этого по отношению к другому человеку.
Катрин пришла в себя уже в доме своего спасителя, сооруженном под кровом древнего донжона — осадной башни.
Тогда она и узнала имя того, кто спас ее — Конан Мак-Лауд. Это имя ничего не говорило ей. Правда, потом Катрин заметила некоторые странности.
Например, женщина, ухаживавшая за ней (имя ее было Герда) — годилась Конану в матери. Но не мать была она ему, а жена…
И еще кое-что необычное заметила Катрин за Конаном. А он, в свою очередь — за ней заметил.
Заметив же — понял, что неспроста свела их Судьба…
Раны Катрин заживали неодинаково. На правом запястье — столь глубоко вошел гвоздь, что Конан, спеша отделить Катрин от жертвенного камня, протащил шляпку гвоздя сквозь руку насквозь.