На дне ящика я нашел фотографию в рамке. На ней был изображен молодой лейтенант авиационных частей, который почти наверняка являлся Роем Фэблоном. Стекла в рамке не было, и маленькие округлые кусочки снимка были грубо выковырены. Через минуту я пришел к заключению, что фотография была растоптана острым женским каблучком. Я подумал: как давно Мариэтта растоптала изображение своего мужа?

В том же ящике я нашел тонкие мужские часы с четырьмя латинскими словами, выгравированными на крышке: матиус анимис аманд амантур. Я не знаю латинский, но «аманд» значит что-то насчет любви.

Я снова посмотрел на фото Фэблона. Для моего натренированного глаза его голова казалась сделанной из грубой, пустой внутри бронзы. Он выглядел темным и решительным — тип мужчины, в которого дочь могла влюбиться. Хотя он был красив, а Мартель нет, я полагаю, можно уловить их некоторое сходство, достаточное, впрочем, чтобы Мартель мог вскружить ей голову. Я положил снимок и часы обратно в ящик.

Свет все еще горел в гостиной, где недавно я разговаривал с Мариэттой и слышал скрип ее зубов. Шнур от ее розового телефона был сорван со стены. На изношенном ковре краснели пятна крови.

Отсюда она начала ползти к нам на кухню.

Вдали слышалось завывание еще более громкое, чем ветер, и более мрачное. Это был звук сирены полиции, которая почти всегда приходит слишком поздно. Я вышел наружу, оставив горящий свет и хлопающую дверь за собой.

Когда я вернулся в дом Джемисонов, люди шерифа были уже там. Мне пришлось объяснить, кто я, и показать свое удостоверение. Питер должен был поручиться, прежде чем меня впустили в дом. Они не позволили мне зайти на кухню.

Их нежелание сотрудничать со мной меня вполне устраивало. Это меня оправдывало в том, что я попридержал некоторые результаты собственных исследований. Но я напустил их на Мартеля. К двум часам дежурный офицер, инспектор Гарольд Ольсен, зашел в гостиную и сказал, что объявил розыск на Мартеля по всем статьям. Он добавил:

— Вы можете идти домой, мистер Арчер.

— Я думал, что подожду здесь и поговорю со следователем.

— Я следователь, — сказал Ольсен. — Я сказал своему заместителю доктору Уилсу не беспокоиться и не приходить сюда сегодня. Ему нужно отдохнуть. Почему вы не пойдете и не отдохнете дома, мистер Арчер? — Он тяжело надвинулся на меня, здоровый, упрямый, медлительный швед, который любил, чтобы его советы воспринимались как приказ. — Расслабьтесь и успокойтесь. Мы не будем иметь результатов вскрытия по крайней мере в течение двух дней.

— Почему так? — сказал я, не вставая со стула.

— Мы всегда делаем так, вот почему.

Он здесь был главный, и его слегка выпуклые глаза не терпели малейшего ущемления его власти. Создавалось впечатление, что, если бы его воля, он предпочел бы просто иметь дело на руках, но не решать его.

— Нет никакой спешки. Пуля попала в грудь, теперь мы это знаем, и, вероятно, прошла сквозь легкое. Смерть наступила в результате внутреннего кровоизлияния.

— Меня интересует, как умер ее муж.

— Это самоубийство. Вам не нужен доктор Уилс, чтобы подтвердить это.

Я вел это дело сам.

Ольсен присматривался ко мне более внимательно. Он опасался, что я могу подвергнуть сомнению его выводы, и от такой мысли заранее приходил в ярость.

— Это уже закрытое дело.

— И нет возможности его снова открыть?

— Нет, никакой. — От злости он зашипел совсем безграмотным языком:

— Фэблон совершил самоубийство. Он сказал своей жене, что собирается сделать это. И сделал. Нет данных, что здесь было дело нечисто.

— Я думал, тело было изрядно подпорчено.

— Акулами и скалами. Там большие волны, и его катало по дну в течение десяти дней. — Голос Ольсена прозвучал как угроза:

— Но все повреждения были нанесены после того, как он утонул. Он умер, потому что утонул в соленой воде. Доктор Уилс скажет вам то же самое.

— Где я могу найти Уилса завтра?

— Его заведение на первом этаже госпиталя «Мерси», но он не сможет сказать вам больше, чем я.

Ольсен покинул комнату с видом большого мастера, шедевр которого раскритиковал заезжий поденщик. Я подождал, пока заглохнут шаги, и прошел в библиотеку. Дверь была заперта, но под ней виднелся свет.

— Кто там? — спросила сквозь дверь домоправительница Вера.

— Арчер.

Она впустила меня. На ней было выгоревшее кимоно. Когда она присела на подушечку у ног Джемисона, я увидел два черных, похожих на обрезанные провода, шнурка, свисающие у нее со спины.

— Это что-то ужасное, — произнес Джемисон слабым голосом. — Что вы думаете об этом, Арчер?

— Слишком рано меня об этом спрашивать. Мариэтта сказала, что любовник стрелял в нее. Это имеет какое-либо особое значение для вас?