— Ничего, — проворчал следователь. — Но помните, что я вам сказал, в дом эту девицу не пускайте!

* * *

— Жанна?

— Да. — Тихий голос был абсолютно невозмутим. — Кто говорит?

Голубкин напомнил о себе. Девушка легко вздохнула:

— Вы? Опять? Арестовать хотите?

— А за что вас арестовывать?

— То есть? Разве я не…

— Ничего вы «не», — почти зло перебил ее следователь. — То есть натворили вы немало, но показаний против вас никто давать не хочет. Жалеют. Хотя на месте Аллы Пивоваровой я бы устроил вам парную баню!

Повезло вам — попали на добрую!

— На добрую… — проговорила та надтреснутым голосом. — Эта стерва… Она же измучила его.

— Воронина? — насторожился Голубкин. — Каким образом?

И он выслушал краткое, но весьма эмоциональное признание в том, что методистка давно была в курсе любовных дел своего кумира. О, это были чисто платонические привязанности, но некоторые грязные души (так она и выразилась) трактовали их как домогательства. Алла была из их числа. Она не могла отличить духовной близости от физической, вот и стала возмущаться.

— Алексей Михайлович никогда бы себе не позволил…Домогаться… Ну.. Секса!

«А тебе-то, милая, что было нужно — духовная близость или физическая? — раздраженно подумал Голубкин. — Ох уж мне эти старые девы!»

— И к многим студенткам он чувствовал эту.., платоническую привязанность? — вкрадчиво спросил следователь.

— Прекратите! — истерично воскликнула та. — Не Смейте так о нем говорить! Он же был, он…

Жанна бросила трубку, но Голубкин вовсе не собирался заново набирать ее номер. Он задумчиво сидел, обгладывая карандаш Потом вспомнил о недоеденном пончике и быстро его уничтожил.

— А пошли бы вы все в пень! — выразительно произнес он и задумался о предстоящем празднике. Ну кто, кроме него, каторжного, будет пахать в такие дни?!

Маша приоткрыла глаза. Рядом стояла мать. Она кусала губы и часто всхлипывала. Увидев, что дочь очнулась, попыталась взять себя в руки, но тут же неудержимо расплакалась. Маша улыбнулась:

— Ну, что ты? Успокойся. Все говорят, что мне лучше.

— Да! — пробормотала та сквозь слезы, ч — Если бы ты знала, что отец — Я его больше не боюсь, — твердо сказала девушка.

— Что?!

— То. Где Светлана?

— Она… Ее забрали родственники. Но это еще не все. Тебе по мобильному… А я его постоянно заряжала и даже внесла деньги на счет… — Женщина вытерла глаза мокрым платком. — Звонила какая-то Татьяна.

Маша приподнялась на подушке. Час посещений заканчивался, в палате остались только больные да еще ее мать. Ей, в самом деле, стало намного лучше. Так сказал и симпатичный молодой врач, который осматривал ее во время обходов, так она и сама чувствовала. Жар спал, и больше не было противного ощущения, что на грудь положили тяжелый горячий кирпич. Или, скажем, кошку.

— Что она сказала?

— Да что-то странное, — мать торопливо взглянула на часы и спрятала платок в карман застиранного больничного халата. — Что твой Дима разводится с женой и женится на ней. Просила тебе это передать. Я не хотела, но…

Маша снова легла. Нет, больно ей не было, ни морально, ни физически. Разглядывая очень знакомый потолок палаты, она размышляла о том, как легко некоторые люди идут на компромисс. Причем даже такие, которые кажутся сильными и принципиальными.

— Что с тобой? — испугалась мать.

Девушка улыбнулась и шевельнула рукой:

— Ничего, мама. Хорошо, что ты сказала. Я быстрее поправлюсь.

— Правда? — не поверила та. — Почему?

— А всегда хорошо знать, что ты потерял что-то неважное. Хуже, если . — Она сделала паузу. — Это во-первых. А во-вторых, но это уже не делает мне чести… Я немножко злорадствую. Ведь он таким простым способом отдает ей долг, и еще противнее, что Татьяна это понимает. Я бы не хотела продать себя так дешево.

Но раз она согласна, значит, столько и стоит.

Мать ничего не поняла и перепугалась. Она решила, что у дочери начинается бред. Та ее успокоила:

— Иди домой и, не волнуйся. Знаешь, я выросла.

Может, поздновато — мне ведь уже двадцать три. Но все равно, лучше так, чем никак… Больше я в такие дела не вляпаюсь. — Девушка слабо улыбнулась. — С женатыми связываться не буду. Ведь я была так наивна, что ничего не понимала. До последнего момента. Мам!

Та вздрогнула.

— Тебе пора идти. Папе привет, и пусть не сердится.