Но Лиль-то шла за незнакомца! За чужого человека из далекой страны, и покидала при этом все, что знала и любила раньше; слезы Лиль понятны и естественны — но она-то, девушка, знает и любит Аальмара! И много раз воображала себе, как станет его невестой, и ради этого жила под его крышей шесть лет… Откуда этот страх? Откуда беспокойство, скверные сны? И стыд, и тут же — осознание своей вины, потому что по всем человеческим законам она должна быть счастлива одним только предвкушением…

В сером свете утра в комнату на цыпочках вошла Большая Фа. Девушка, лежавшая с закрытыми глазами, но без сна, вздрогнула под своим тяжелым одеялом.

Фа остановилась посреди комнаты, будто не решаясь приблизиться к кровати. От ее натужного дыхания вздрагивало пламя уже не нужной свечки, которую старуха то ли забыла, то ли не хотела задувать. Девушка лежала, не решаясь пошевелиться и выдать себя.

— Отдаю тебя, — сказала Фа еле слышно. И добавила еще что-то таким тихим шепотом, что девушка ни слова не смогла разобрать, а слышала только собственный пульс, отдающийся в ушах.

— Отдаю тебя… пусть любит… станешь… поймешь. Легких родов… Травы под ноги… Поймешь. Храни тебя…

Девушке показалось, что голос старухи непривычно изменился. Что это другой, незнакомый голос, который никак не может принадлежать Большой Фа; старуха прибавила еще несколько неразборчивых слов и вышла, прикрыв дверь.

Невеста с головой ушла под одеяло и тихо, без слез, заплакала.

— …Тихо.

Он и так сдерживался из последних сил. Ногу будто бы жгло огнем.

— Если снадобье не проникнет в рану, ты можешь лишиться и ноги, и жизни.

Ее голос казался сухим, как шелест бумаги. Она снова склонилась над его раной — и он вцепился обеими руками в жухлую траву. Желтые кольца, красные тени… Дикая мысль, но ей, кажется, нравится мучить его. Она будто бы мстит за что-то.

— Все, — она подняла голову. — Теперь перевязка.

— Тиар…

— Да?

— Ты знаешь, где звезда Хота?

В стороне от костра бродила, светя белым боком, кобыла. Ветки уютно потрескивали, приглашая расслабиться и долго молчать, глядя в огонь.

— Звезда Хота? Ее не видно в это время года.

Он почувствовал, как по спине ползет муторный холодок.

— Нет, видно… Над самым горизонтом. Посмотри.

Что-то в его голосе заставило ее внимательно заглянуть ему в глаза.

— Посмотри, Тиар. Пожалуйста…

Она поднялась. Некоторое время вглядывалась в темноту; удивленно кивнула:

— Да… Над самым горизонтом.

И молча взялась за перевязку. Отсвет огня, домашний и уютный, не делал ее лицо мягче; не хозяйка перед очагом, а бесстрастная медная маска. Красивая и отстраненная; теперь, когда боль немного отступила, Игар заметил наконец сухую складку между ее бровями.

— Тиар…

— Скажи мне, сколько месяцев женщина вынашивает ребенка? — она смотрела в огонь.

— Девять месяцев, — ответил он механически.

— Скажи мне, когда родит Илаза, если ты похитил ее два месяца назад? Или ты сочетался на Алтаре с беременной женщиной? А?

Игар превозмог боль и сел. Тиар медленно повернула голову, и он увидел, что в глазах ее стоит ночь куда темнее, чем та, что окружает сейчас костер. Черная пасмурная ночь.

Болезненное раздражение, нараставшее в нем последние несколько часов, получило новый толчок. В голосе Тиар скользило холодное высокомерие:

— Так куда мы едем? У кого принимать роды, Игар?

Он обернулся к звезде Хота, нависавшей над чернотой горизонта. Над неровной, зубчатой чернотой…

Над кромкой далекого леса.

Игар содрогнулся. Тиар перехватила его взгляд, и складка между ее бровями стала глубже.

— Я признаюсь, — проговорил он глухо. — Но ты — ты признайся первая. Кого ты предала?

Глаза ее расширились:

— Что?

— Не притворяйся, — он стиснул зубы. — Это я могу хитрить, изворачиваться, лгать… Мне будет противно — но я крученый, и меня не изменишь. А ты… Не надо портить того, что я о тебе знаю. Признайся, скажи: кого ты предала?

Она молчала. В ее глазах отражался огонь.

Игар почувствовал, как его захлестывает злоба. За эти дни он не раз думал об этой женщине чуть не как о святой. Тем больнее и поучительнее будет та ложь, которую она сейчас скажет…

А если нет? Если она не солжет?!

— Кого, Тиар? — голос его казался просительным.

— Никого, — отозвалась она глухо. — Клянусь жизнью, что никого и никогда не предавала.

Он проглотил вязкую слюну. Вот так. Так даже лучше… Так легче.

— А ты врешь, — сказал он чуть ли не с удовлетворением. — Сейчас ты врешь.