— Причины этого преступления я не знаю:

Гоги Абашидзе хотел мне об этом рассказать, но не успел. Он по телефону сам себя обвинил в убийстве Нодара Местия. Поэтому он не случайно стал жертвой.

— Ты думаешь, что он зарезал горца в театре? — удивился Бобров. — Но это ни в какие ворота…

— Нет, я этого не думаю, — улыбнулся Ерожин. — Там история другая. Если бы мы знали, почему покончила с собой Нателла Местия, мы бы знали и все остальное. Женщина была дочерью Карло Ахалшвили и сестрой Отария Ахалшвили. Они оба по каким-то причинам считали Нодара виновником ее гибели.

— Начал кровную месть Отарий?

— Да, он долго выискивал обидчика сестры и наконец настиг его. Но, судя по всему, сам погиб в катастрофе. Я не очень понимаю, как нож Отария оказался в руках отца. Остальное очевидно.

— Вот здесь я никакой загадки не вижу, — уверенно заявил Бобров. — Багаж жертв упавшего самолета не мог миновать батумскую таможню, а Карло Вахтангович ее начальник.

Вполне возможно, что нож стал посмертным посланием отцу от сына.

Разговор двух детективов прервал звонок Волкова из аэропорта.

— Никита Васильевич, ваш друг в Москву не прилетел, — доложил майор.

— Странно, — произнес Никита Васильевич, отключив связь.

— Что, заболел твой грузинский приятель? — усмехнулся Ерожин.

— Не знаю, но в Москве он не появился.

— Позвони, узнаешь, что его внезапно скрутил радикулит или пробрал понос, — съехидничал Петр Григорьевич.

Бобров набрал номер Тбилиси и, не поговорив и секунды, положил трубку.

— Ну и сукин ты сын, Ерожин. Резо вчера отравился на банкете и вылететь не смог.

— Шашлычка перекушал, — добавил Ерожин. — Ладно, Никита, лови грузина, если сможешь, а я поеду к Наде в больницу. Днем заскочу.

Выйдя из управления, Ерожин в больницу сразу не поехал. Он позвонил Глебу и назначил помощнику встречу на Тверской.

— Как там на Фрунзенской? — поинтересовался Ерожин, когда молодой человек сел к нему в машину.

— Кисло, — ответил Михеев.

Петр Григорьевич загнал «Сааб» в переулок и кивнул Глебу, чтобы тот следовал за ним. Они молча зашагали между машинами, выбрались на Тверскую, и Петр Григорьевич остановился возле шикарного магазина «Меха».

— Ты — лесной человек, по шкурам специалист. Один раз твои знания о пушнине послужили делу. Поработай консультантом еще раз, — попросил Ерожин помощника, запуская его за притемненные двери салона.

В магазине было пустынно и пахло валютой. Петр Григорьевич медленно прошелся вдоль витрины и остановился возле шикарных манекенов. Женские фигуры поблескивали черным лаком и несли на себе пушистые шубы из рыжей лисицы.

— Хочу Надьке купить такую же, как Кадков преподнес Вале, — сообщил Ерожин Глебу, указывая на мех. — Смотри качество, эксперт.

— Вам шубку? — К Ерожину и его помощнику гарцующей походкой шла молодая продавщица. Девушка постукивала каблучками высоких замшевых сапог и обворожительно улыбалась.

— Да, я хотел бы прикупить у вас для жены шубку, — подтвердил подполковник.

— Какого роста ваша супруга? — продолжая обворожительно улыбаться, спросила девица. Ерожин прочитал на табличке, приколотой к воротнику кофточки продавщицы, ее имя и обратился к Глебу:

— Как ты думаешь, Надя и Оля одного роста?

— Надя немного повыше, ноги у нее подлиннее и попка поуже, — отчеканил Глеб.

Оля сделала вид, что ничего не услышала.

Она продолжала стоять и скалить свои зубки.

Три шубы Михеев забраковал сразу. Девушка удалилась и принесла еще три.

— Эта выделана нормально и лиса забита в начале зимы, когда мех покрепче. Ее можете приобретать, — наконец выбрал Михеев.

Ерожин попросил упаковать приобретение и направился к кассе. Глеб так и не узнал, сколько стоил подарок шефа его супруге. Петр Григорьевич о сумме, которую он выложил, чтобы замолить свой грех перед Надей, предпочитал не распространяться.

— Какого черта ты, роднуша, дрыхнешь?!

В десять репетиция, а мы еще не завтракали, — крикнул Тулевич. Он, обвязанный махровым полотенцем, только покинул душ и шествовал в кабинет.

— Дай выспаться. На репетициях достаешь, дома от тебя покоя нет, — недовольно ответила Проскурина и перевернулась на другой бок. Она уже три дня жила в квартире режиссера и пыталась отстаивать свои права.

— Ты забыла, моя родная? Мы после репетиции женимся. А в шесть тебе надо гримироваться к спектаклю, — напомнил Тулевич и уселся за свой письменный стол.