Я подумал, что Зароков не мог все так организовать. Иначе он не стал бы красоваться в парадном мундире, явно выделяясь среди окружающих. Ведь если это был он, то он должен был знать заранее о том, что именно случится в воскресенье. А он этого не знал.

В аэропорт вы приехали втроем. Лодынин приехал позже. Но Майский знал, кто из генералов приехал. Точно знал, по фамилиям. Ему нужны были фамилии, чтобы вызвать вас к самолету. Вы хотели на всякий случай устроить себе страховку, чтобы в случае необходимости оказаться на борту самолета. Но Сизов не появился, и вы решили не рисковать. Тем более, что в Либерии все было обговорено.

— Это пока все домыслы, — сказал генерал, — у вас нет доказательств.

— Есть, — возразил Абуладзе. — Когда я вчера летел в самолете, один из помощников Майского радостно сказал, трогая деньги, что не верил Аркадию Александровичу, когда тот рассказал о своем плане, вернувшись из-за границы. Я запомнил эту фразу. И подумал, что человек, спланировавший все это, наверняка должен был продумать все вопросы где-нибудь в другом месте. И конечно, не в Москве. Вот паспорта погибших Мигеля Переды и Аркадия Майского. Вы были в одно и то же время с ними в Болгарии. И Питер Бустен тоже там был. Таких совпадений не бывает, генерал. Это самое верное доказательство вашей вины. Как вы объясните, что все организаторы этого преступления случайно оказались вместе с вами в одно и то же время в Болгарии?

Генерал стиснул карандаш, находящийся у него в руке. Побледнел.

— И наконец, третья капсула, — закончил Абуладзе. — Я с самого начала подозревал, что капсулу нам так просто не отдадут. И знаете, почему? Я был убежден, что человек, придумавший такой грандиозный план, не отдаст капсулу. И не отдаст он ее только в одном случае. Если он сам ученый и ему интересно обладать подобным вирусом ЗНХ. Прокуратура выдала санкцию на обыск в вашем доме. Я думаю, третья капсула именно там. Вы ведь вчера сильно опоздали к министру, явившись последним из генералов, названных мною. Очевидно, у вас было время, чтобы спрятать капсулу у себя дома, генерал Лебедев.

— Нет, — быстро возразил генерал, — не дома. На даче, в моем сейфе.

Абуладзе поднялся. Посмотрел на генерала.

— Но почему, почему все это нужно было придумывать? У вас же было все. Кафедра, научное звание, известность, хорошее положение.

Лебедев скривил тонкие губы.

— Какая глупость! — презрительно сказал он. — Мои коллеги владеют на Западе целыми виллами, а я тут свою дачу достроить не могу.

И вы считаете, что у меня есть все. Типично советский менталитет.

— Вы подставили под удар стольких людей!

Вы, ученый, разве не подумали, что может случиться, если хотя бы одну капсулу разобьют?

— Там были не все компоненты, — хмуро сказал Лебедев, — болезнь вполне поддавалась излечению.

— Да, — печально сказал Абуладзе, — теперь я вижу, что у вас было не все. Вам не хватало для научных успехов такого компонента, как совесть, генерал. Прощайте. — И, повернувшись, он пошел к выходу.

Генерал остался сидеть в своем кресле.

Потом, подумав немного, открыл ящик стола, где у него лежал пистолет. Выстрел раздался ровно через двадцать минут после ухода Тенгиза Абуладзе.

— Здесь? — спросил Абуладзе, глядя на дом. — Здесь, — улыбнулся Борисов, — но вообще-то это неправильно. Отец ведь обещал ему самому починить этот паровоз.

— Ах, дорогой мой человек! — покачал головой Абуладзе. — Разве в паровозе Дело? Такие, как Сизов, мне жить помогают. Можно ходить по улицам, воздухом дышать, с людьми разговаривать. И знать, что с тобой в городе такой человек живет. С такими тяжелыми ранениями он на одной руке с верхнего этажа на балкон спустился. И не для того, чтобы жизнь себе спасти. А чтоб нам все рассказать. Чтобы про предателя предупредить. И с такими ранениями весь день продержался. И даже освободиться во второй раз сумел. Вот кто настоящий герой. Пока он выздоровеет, много времени пройдет. Врачи говорят, месяца три, не меньше. А он сыну обещал этот паровоз на следующий день починить. Нет, дорогой, я обязан туда подняться.

— Идем, идем, — потянул его Борисов.

Они поднялись по лестнице. Лифт опять не работал. Позвонили в дверь. Ту самую дверь.

И та же девочка, дочка Сизова, открыла дверь.

Теперь ее взгляд был уже не детским, а по-взрослому мудрым и осмысленным. За День Луны она прошла весь курс своего подросткового осмысления жизни — от ненависти соседей и проклятий в адрес ее отца до восторженных, слезливо-умиленных лиц тех же людей.

Она познала науку притворства и увидела Ложь в ее первозданном виде. И потому теперь, стоя на пороге своей квартиры, она сурово и молча смотрела на незнакомцев, стоявших перед ней.

Внезапно из другой комнаты вышел ее младший брат. Он по-прежнему волочил свой сломанный паровозик. Не обращая внимания на чужих, он подошел к сестре.

— Опять не лаботает, — твердо сказал он.

— Ах ты, мой дорогой! — наклонился к нему Абуладзе. — Я тебе другой паровоз принес, еще лучше. — И протянул ему большую коробку с целой железной дорогой. И, опустившись на корточки, почему-то заплакал, глядя на этого мальчика.

— Как мой внук, — говорил Абуладзе сквозь слезы, — совсем как мой внук.