Карета тронулась и покатила к воротам; высунув голову из оконца, Сильвандир приветственно махала рукой д'Ангилему.

Кретте ждал своего друга на нижней ступеньке лестницы.

— Ну что? — спросил маркиз.

— Друг мой, это она! — воскликнул шевалье.

— Я так и думал. Чего она хочет? Чего требует?

— Невозможного.

— И все же?

— Требует, чтобы ей доставили шестьсот тысяч ливров через два часа.

— Шестьсот тысяч ливров? Через два часа? — переспросил маркиз. — Прекрасно!

— Прекрасно? Что ты такое говоришь? Но ведь у меня дома всего триста тысяч, а если через два часа я не достану остальных трехсот тысяч, что никак невозможно…

— Если ты не достанешь остальных трехсот тысяч, что она сделает?

— Она явится сюда и потребует, чтобы доложили о приезде госпожи д'Ангилем.

— Она этого не сделает.

— Почему?

— Сам не знаю, но только, если бы она могла это сделать, то уже давно бы сделала.

— Ах, друг мой!

— Послушай, Роже, она требует у тебя денег, но не настаивает на своих правах, она прячется, и это неспроста.

— Да она вовсе не прячется, друг мой: она ведь сказала, что через два часа явится сюда и потребует доложить о ней как о моей жене.

— Знаю, и это весьма тревожно.

— Друг мой, лучше уж я пойду в свою комнату и пущу себе пулю в лоб!

— Ну это ты всегда успеешь, дай-ка я сперва попытаюсь что-нибудь предпринять.

— А что ты собираешься сделать?

— Пока еще толком не знаю, но попробую спасти тебя.

— Ах, друг мой, мой единственный друг, дорогой мой Кретте!.. — воскликнул Роже, бросаясь в объятия маркиза.

— Полно, полно, я все понимаю, — отвечал Кретте. — Но нам нельзя терять ни минуты, сейчас не время для излияний.

— Что я должен сделать? Я всецело полагаюсь на тебя, приказывай — я повинуюсь.

— Удержи приглашенных в гостиной: сейчас только половина девятого, и это не так трудно; приободрись немного, правда, я не хочу требовать от тебя невозможного, мой бедный Роже. И смотри, чтобы никто не вошел в гостиную, минуя Бретона.

— Я поставлю его на страже у дверей.

— А теперь давай сюда триста тысяч ливров, они ведь у тебя в процентных бумагах. Неси сюда все драгоценности и все наличные деньги. Я поеду к своему нотариусу и вытрясу его кошелек. Черт побери, мы наскребем нужную сумму!

— Да, да, Кретте, собери эту сумму, продай все, только спаси меня! Шевалье поднялся к себе в комнату вместе с маркизом и отдал ему процентные бумаги, потом они прошли в комнату Констанс, и Роже взял там бриллианты, которые подарил жене. После этого Кретте сел в свой экипаж — его уже успели заложить — и умчался во весь опор.

Роже вернулся в гостиную, по совету маркиза он старался держать себя как можно спокойнее и веселее.

Тем временем Кретте заехал домой и взял все деньги, какие там нашлись, — двадцать пять тысяч ливров; оттуда он направился к своему нотариусу, и тот дал ему еще пятьдесят тысяч. Эти деньги вместе с процентными бумагами и тридцатью тысячами ливров наличными, которые ему вручил Роже, а также с бриллиантами, стоившими по описи около двухсот тысяч, составили требуемую сумму в шестьсот тысяч ливров.

На все это ушло более полутора часов. Времени терять было нельзя.

Выйдя от нотариуса, Кретте приказал везти себя в особняк, где остановился персидский посол.

Пять минут спустя он уже был у дверей особняка.

Маркиз поднялся по лестнице. Часы приема были изменены, и навстречу ему спускались женщины.

Он увидел мадемуазель Пуссет: она только что побывала у посла и теперь шла к своей карете, громко смеясь.

Кретте хотел было уклониться от встречи с нею, боясь потерять драгоценные минуты. Но это ему не удалось, мадемуазель Пуссет сама заметила маркиза и бросилась к нему в объятия, захлебываясь от смеха.

— Что с вами? Что произошло? — спросил Кретте. — Почему вы смеетесь, душенька?

— Ах, дорогой маркиз! — воскликнула актриса. — Произошло нечто неслыханное, невероятное, неправдоподобное, непостижимое, немыслимое!..

«Господи Боже! — прошептал Кретте. — Не узнала ли она, часом, Сильвандир?»

— Такое бывает только в романах, в волшебных сказках или же в сказках «Тысячи и одной ночи». Если вам рассказать, вы даже не поверите.

— Поверю, поверю! — вскричал Кретте. — Непременно поверю. Только говорите поскорее, прелестница, я очень тороплюсь.