— Вы с ума сошли, дорогой принц, любовь вскружила вам голову. Идите на вашу встречу и не беспокойтесь об остальном; серьезные проблемы — для серьезных людей, а безумства любви — для людей молодых, для красивых сеньоров и прекрасных дам; спешите на свидание и не думайте ни о чем, кроме того, что должно за ним воспоследовать.

— Я не пойду.

— Помилуйте! Но почему?

— Я боюсь вас.

— Сколько раз вам еще повторять? Я люблю королеву, хочу добра ей и вам, и ни с ней, ни с вами ничего не случится, даю вам слово дворянина.

Дармштадт поверил ему: он был влюблен и так долго ждал благословенного мига, что его легко было убедить. Ему казалось, что день этот никогда не кончится, торопил время, то забегая в дом, то выбегая, ходил на площадь перед дворцом, чтобы посмотреть на его стены, а с наступлением вечера быстро облачился во все черное, как любила королева и как одевался де Асторга; только у него не было красивой орденской цепи, усыпанной бриллиантами, и он надел золотое ожерелье с портретом королевы в подаренном ею медальоне.

В десять часов ровно он стоял возле указанной лестницы и вскоре почувствовал, как кто-то дотронулся до его руки: послышался тихий голос, прошептавший по-немецки:

— Пойдемте, ваша светлость! Вас ждут с нетерпением.

У королевы были иные привычки, нежели у Луизы Орлеанской. По вечерам, когда король уже лежал в постели, Анна часто засиживалась в своей комнате и отправлялась к нему лишь потом. А если супруг отсутствовал, она долго не ложилась спать, оставаясь либо в молельне, либо в одной из гостиных; при ней обычно находилась Берлепш или одна из горничных; но иногда Анна отсылала всех, чтобы побыть одной. Это время она проводила в грезах и воспоминаниях. В тот вечер королева отправилась в самую дальнюю свою комнату, чтобы поработать. Она вышивала покрывало для постели короля, и ей очень хотелось, чтобы оно получилось красивым. Госпожа фон Берлепш присела у ее ног, стараясь найти предлог, который заставил бы королеву принять принца и не дал ей повод думать, что ее желание угадали, — тем самым той представлялась возможность сохранить свою тайну.

Нет нужды говорить, что Анна была печальна, да и кто не грустит при испанском дворе! А у королевы было на то больше оснований, чем у других, ведь она страдала от неизлечимой боли.

Заметив, что Берлепш не отвечает ей или отвечает невпопад, Анна углубилась в свои печальные мысли и замолчала.

— Ваше величество, — произнесла наконец Берлепш, — не рассердитесь ли вы на подругу, угадавшую ваши желания и избавившую вас от необходимости выражать их?

— Напротив, я была бы ей очень благодарна; мне кажется, это само собой разумеется, разве можно думать иначе? Но почему вы задаете такой вопрос?

— У меня есть еще несколько вопросов, после чего я буду совершенно спокойна! Не согласитесь ли вы встретиться здесь, в вашей комнате, с другом, который погибнет, если вы не примете его, и которого вы можете вернуть к жизни?

— Что касается этого, Берлепш, то постарайся выражаться яснее, я ничего не понимаю.

— Я сейчас объясню. Вы любите принца Дармштадтского?

— Конечно, очень люблю.

— Ему нужно поговорить с вами, увидеться с вашим величеством наедине, он глубоко переживает… не знаю, отчего… Принц не рассказал, в чем дело, но мне стало так жалко его, что…

— Ты согласилась? — покраснев, перебила ее королева.

— Да, моя госпожа, я плохо поступила?

— Нет, потому что я хотела его видеть, мне необходимо встретиться с ним втайне от всех, я, вероятно, еще не раз позову его, и, если ты согласишься помочь…

— Конечно! Разве я могу в чем-нибудь вам отказать? Я разгадала вас, моя королева; вспомните, о чем я только что говорила: я предвидела ваши желания. Теперь вы понимаете меня?

— Не может быть! Берлепш, ты угадала?.. Но ты не знаешь, почему, не можешь знать…

— Нет, госпожа, нет, я не знаю.

— И не думай, Берлепш, что мною владеет хоть одна мысль, несовместимая с моим долгом. Я не из тех женщин, которых можно в чем-то заподозрить; мое сердце открыто Господу; он знает, какие цели я преследую. Я выбрала принца Дармштадтского за его преданность и умение хранить тайну; кроме того, он слуга нашей дорогой Германии, он мой родственник и говорит на языке моего детства.

— Я прекрасно вас понимаю, госпожа.

— Я задумала великое дело, значение его огромно; хватит ли у меня сил довершить его? Владею ли я даром убеждать? Не знаю, но надеюсь.

Этот разговор длился до того мгновения, когда пришло время ввести принца к королеве. Во дворце все спали, слышны были только шаги часовых и далекие возгласы ночных сторожей. Госпожа фон Берлепш изменила свой план: она не оставила молодого человека ждать у лестницы, а провела его в свои апартаменты, соединенные с покоями королевы коридором, по которому, кроме их обеих, никто не ходил.

Королева, узнав об этом, внесла и свои более разумные дополнения. Она велела г-же фон Берлепш провести принца в соседние апартаменты довольно рано, чтобы появление мужчины в этом крыле дворца не вызвало подозрений у случайных наблюдателей; принц должен был надеть совсем простой костюм, напоминающий одежду торговцев или докторов-хирургов, а именно: черный камзол, накидку того же цвета, а также широкополую шляпу без перьев. Так он мог пройти незамеченным. К фрейлинам и придворным в течение всего дня приходили певцы, писцы, торговцы. Принца должны были принять за одного из них.