Королева не питала никаких надежд, она все еще слышала один душераздирающий крик, раздавшийся среди всех прочих криков и прозвучавший у нее в ушах, как траурный колокол, — ей показалось, что она узнала этот голос.

— Нет, нет, — повторяла она, — он умер!

В этой стране, где странностей не счесть, никого не удивляло, что королева громко сожалела о человеке, чья любовь к ней была всем известна. Рыцарское преклонение и служение прекрасной даме были тогда приняты в Испании, как, впрочем, приняты и сейчас; на подобные проявления любви там смотрят с одобрением, и потому их никто не скрывает, ими даже гордятся, ибо нет ничего невиннее, благороднее столь самоотверженных чувств, достойных времен странствующих рыцарей во Франции, но я уверяю вас, что в эпоху нынешнего славного регентства мы бы над такой любовью от души посмеялись!

Обычно, когда королева возвращалась с прогулки или из очередной поездки в монастырь, главный мажордом ожидал ее у дворцовой лестницы и, после того как главный конюший помогал ей выйти из кареты, подавал ей руку. В тот день Мария Луиза настолько плохо себя чувствовала, что идти самостоятельно почти совсем не могла, и ее поддерживали не только маркиз де Лос Бальбасес, но и герцогиня де Альбукерке, по-прежнему окружавшая королеву неусыпной заботой.

Мария Луиза подошла к лестнице и не успела ступить на первую ступеньку, как чья-то дрожащая рука сменила руку главного конюшего, и в тот же миг королева услышала взволнованный голос, спрашивающий, каковы будут ее приказания; она подняла глаза и встретила взгляд герцога де Асторга, бледного, похудевшего и осунувшегося, но по-прежнему красивого и обаятельного. Мария Луиза растерялась от неожиданности, вскрикнула и почувствовала дурноту — пришлось отнести ее в покои. Радость оказалась слишком внезапной; после испытаний этого дня у нее не хватило сил перенести такое потрясение.

Во дворце поползли слухи о возвращении главного мажордома и обмороке королевы. Об этом перешептывались даже на кухне и, разумеется, по-разному оценивали случившееся. Однако королеву в основном жалели, а за герцога радовались: в Испании правота почти всегда на стороне влюбленных.

Де Асторга все понял. Политика инквизиции и старой испанской знати предусматривала бережное обращение с королевой, что не мешало собирать сведения, позволяющие действенным образом бороться с ней. Сначала было решено испытать ее. Хотя Мария Луиза и была француженка, ей было еще так мало лет, что ее надеялись сломить посредством задуманной интриги; к тому же у нее могли родиться дети; это было будущее, которое следовало направлять и формировать.

Король очень любил Марию Луизу, и если бы она согласилась заключить союз с упомянутой почтенной компанией, то королем можно было бы с ее помощью полностью управлять. Поэтому был разработан план, суть которого состояла в том, чтобы сначала напугать ее, показав, как инквизиция может расправиться с человеком, а затем заявить, что этого не сделано только из уважения к ней, ибо святая конгрегация не хочет становиться ее врагом.

Отсюда — арест герцога, а также немедленная — как только того потребовала королева — отставка главной камеристки и назначение на эту должность герцогини де Альбукерке, которой велено было проявлять мягкость.

Филипп был агентом инквизиции; надо было заманить голубку в клетку, получить доказательство ее присутствия в камере герцога на случай, если понадобится подтверждать домысел об их тайных сношениях; поэтому, как мы уже видели, королеве и ее служанке предоставили свободу действий и доступ в тюрьму; ничто не помешало им во время подготовленного заранее посещения подземелья. Любовь герцога, его знание двора и интриг презренных инквизиторов подсказали ему, как мы убедились, истину. У коварно обманутой Луизон зародились те же подозрения, и исчезновение Филиппа окончательно убедило ее в их справедливости.

Волнение королевы, вполне естественная реакция, ничем иным, кроме неожиданности, не вызванная, были, как и все остальное ее поведение, взяты на заметку: те, кто служит злу, умеют пользоваться им значительно лучше, чем добрые люди добром, поэтому зло почти всегда торжествует в этом мире.

На следующий день все во дворце опять шло по заведенному обычаю. Королеве пришлось появиться на мессе, на прочих богослужениях, обедать с королем, посещать монастыри; те же развлечения, то же существование, что и прежде. Подумать только, на карнавале испанцы развлекаются, бросая друг другу в голову посеребренные яйца, наполненные душистой водой! Несчастный испанский народ так истощен, так забит и так обездолен, что у него нет сил даже веселиться! Король обожает игру в бирюльки, и королева играет с ним целыми днями, проигрывая или выигрывая какой-то пистоль. Помимо этого — ни праздников, ни балов, ни менуэтов, ни песен. И это в семнадцать лет! И так ей предстояло провести всю жизнь, рядом с человеком, которого невозможно было полюбить!

Королева стала получать некоторое удовольствие от прогулок в Аранхуэс, прелестную резиденцию испанских королей, которая немного напоминала ей те места, где она провела свое детство. Красивый уголок, отличавшийся двумя особенностями, которых не найдешь почти нигде в Испании: здесь были деревья и вода. Рядом протекают Тахо и Гвадаррама, но путешественникам не набрать в этих реках и стакана воды, к тому же вода эта мутная.

Летом жить в Аранхуэсе невозможно: здесь свирепствует заразная лихорадка; только весной или осенью в этом месте можно провести несколько недель, не больше. На лето там остаются лишь верблюды, которых здесь разводят, и их погонщики, но и те не живут около них постоянно.

Поездки двора в Аранхуэс, как и всё в Испании, отличаются причудливыми странностями. Так, например, в дорогу дамы, за исключением королевы, надевают поверх своей одежды нечто вроде бархатных накидок, зеленых или алых, с золотой и серебряной вышивкой — в Испании эти накидки называют мантильями, и при желании дамы, чтобы их не узнали, закрывают ими лицо. Обычно кавалеры скачут рядом с каретами, они здесь инкогнито, на головах у них — шляпы, прикрывающие лица; таким образом, все друг друга знают, но делают вид, что не узнают: здесь это считается хорошим тоном.