— Стивен, позволь тебе представить — Скотт Хэмисдейл, наш, наверное, первый в истории города частный детектив и человек, который помог нам разгромить команду самого богатого района. — Седой протянул мне руку. Его рукопожатие было крепким и костистым, ладонь — холодной и сухой. — Скотт, это Стивен Уиттингтон-Това, мой бывший преподаватель и многолетний друг.

— Преподаватель! — фыркнул Уиттингтон. — Это было так давно, что я даже и не помню, что я должен был вам преподавать. И кроме того, это меня старит, Эрик.

Фирстайн рассмеялся, похлопал своего друга по плечу и подмигнул мне:

— Мы тут еще немного побудем, если ты не имеешь ничего против нашего общества… — Он сделал паузу, в самом деле ожидая моего разрешения. Я поспешно кивнул. — Я принесу что-нибудь выпить, — предложил он. — Внутри душно, а тут — исключительно сухо.

Я посмотрел через плечо. Действительно, дождь перестал.

— Странный город, — сказал я. — Никак не могу привыкнуть — или льет, или капает, или нет. Но последнее — редко. Я не был готов к дождливой погоде, должен был быть снег. У меня были амбициозные планы; может, не сразу лыжи, как-то они меня не увлекают, но скиборд — да, это могло бы быть моей стихией!

— Гм… — Уиттингтон размашистым движением схватился левой рукой за правый локоть, словно пытаясь остановить артериальное кровотечение. — Должен признаться, что на лыжах я тоже не катаюсь, но всегда любил прогулки по снегу, я приезжаю сюда уже… — он на мгновение задумался, — двадцать с лишним лет, и всегда в это время хватало трасс для прогулок. Вы попали на какую-то аномалию, но должно же это когда-то закончиться?

Я кивнул — конечно, должно. В дверях появился Фирстайн с маленьким подносом, на котором стояли три бурбона и тарелочка с фисташками.

— С приездом Скотта жизнь в Редлифе несколько оживилась, — весело сказал он. — До этого темой всех разговоров была погода. Потом — бах, приезжает детектив из столицы, и ему сразу же находится занятие… — Он поднял рюмку и, не дожидаясь нас, сделал глоток. Я последовал его примеру. Уиттингтон лишь грел свою порцию в руке. — Бедняжка эта Полмант… Ну, и то, как ее убили! — Он замолчал и пошевелил губами, словно хотел сплюнуть на плиты террасы. — Черт побери, такого наш город еще не знал… А преступник, эта… — он засопел, не в силах подобрать подходящее слово, — эта тварь… эта скотина… — Он покачал головой. — Да что там, жаль…

Не вполне было ясно, как понимать его последние слова.

— Я ее знал, Эрик? — спросил Стивен Уиттингтон.

— Не думаю. Она держалась в стороне, я не помню, бывала ли она на этих вечеринках у шерифа. — Он немного помолчал, уставившись в рюмку. — Не помню даже, обменялся ли я сам с ней хотя бы десятком фраз. — И добавил: — Теперь этого уже не изменить.

— Неотвратимость смерти… — прошептал Уиттингтон, глядя куда-то перед собой, но у нас не было никаких шансов увидеть то же, что и он. — Это больнее всего — невозможность что-либо отменить или исправить. Самая жестокая шутка. Живешь себе, живешь… Благородный человек или скотина, красавец или горбун, мудрец или кретин, что-то пытаешься в себе изменить, к чему-то стремишься… А тут — раз! И конец всему…

Он вздохнул.

Мы поднесли рюмки к губам, пытаясь скрыть замешательство. Уиттингтон посмотрел на часы.

— Буду потихоньку собираться, — сказал он и протянул мне руку. — Рад был с вами познакомиться.

Я вежливо наклонил голову. Эрик тоже попрощался молча, коротко улыбнувшись. Я остался один.

Остановившись на краю террасы и опершись о балюстраду, я наблюдал за ярко освещенной внутренностью дома. За спиной захлопал крыльями какой-то ночной охотник. Я вспомнил, что рассказывал мне Гришка, бывший неплохим знатоком птиц. Это он показывал мне, чем отличаются грачи от ворон, дятлы от свиристелей и эти… как их там? Скворцы? От кого отличались скворцы? А, от галок. Скворцы гадят на землю, а галки — людям на головы.

Внутри я видел, как Уиттингтон переходит от одной группы гостей к другой, от пар к одиночкам, словно истинное украшение вечера. Похоже, он знал тут всех, и они его тоже. Впрочем, не удивительно — он бывал здесь каждый год уже четверть века. Где-то на краю гостиной пересеклись пути его и Хольгера, какое-то время они пожимали друг другу руки и широко улыбались, наконец, шериф похлопал Уиттингтона-Тову по плечу, а мне показалось, будто тому это не слишком понравилось.

Рюмка опустела. Не видя никакого смысла сидеть здесь дальше, я подумал о нескольких вариантах прощания, но английский в конце концов отверг, так что сел в машину лишь двадцать минут спустя. Открыв окна, я выключил отопление и, проветривая машину, доехал до дома.

Мне никто не звонил, почты тоже не было, в двери и окна никто влезть не пытался. У меня возникла мимолетная мысль о сигарете; бросившись в ванную, я вычистил зубы и сунул в освеженный рот антиникотиновую жвачку. Потом позволил себе лошадиную дозу виски с маленьким кубиком льда и погрузился в размышления, пока не начал зевать.

— Комп! Ежедневник! — пришлось повторить, чтобы функция вспомнила, для чего она предназначена. Возможно также, что я не слишком отчетливо произнес ее название. Гм… возможно ли? — Завтра: забрать бумаги у шерифа… Мммм… — Я думал и думал. — Конец. Не слишком-то перегруженный у тебя день, Скотти, — пробормотал я.