Как только они остались вдвоем, Хосров устроился на роскошных подушках.

— Расскажи мне об императоре Фотии, — приказал он. — Сыне Велисария.

Маврикия вопрос удивил, но он не подал виду.

— На самом деле это не родной сын, Ваше Величество. Усыновленный. Пасынок.

— Сын, я думаю, — улыбнулся Хосров.

Маврикий какое-то время внимательно смотрел на императора, потом кивнул. Серьезно кивнул. Скорее это даже был поклон, а не кивок.

— Да, Ваше Величество. Его сын.

— Расскажи мне о нем.

Маврикий опять внимательно смотрел на перса, все еще в удивлении. Хосров понял его и снова улыбнулся.

— Может, я задам вопрос пояснее.

Он встал и прошел в один конец комнаты. Отодвинул занавеску и выкрикнул имя. Мгновение спустя в покои вошла юная девушка. Она была напряжена, смущена и вела себя неуверенно.

Маврикий решил, что ей лет тринадцать, может, четырнадцать. Дочь высокопоставленного перса благородного происхождения. Это было очевидно. И очень красивая.

— Это Тахмина, — сказал Хосров. — Старшая дочь Баресманаса, самого благородного из благородных Суренов.

Жестом Хосров предложил Тахмине сесть на ближайшую подушку. Тахмина села, быстро и с удивительной грациозностью для такой молодой девушки.

— Мои дети очень малы, — сказал Хосров, потом добавил, посмеиваясь: — Кроме того, они все — мальчики.

Император повернулся и странно посмотрел на Маврикия. По крайней мере Маврикий решил, что посмотрел странно. Теперь он пребывал в полном замешательстве относительно целей императора.

— Баресманас очень любит дочь, — твердо сказал Хосров. Затем добавил еще более суровым тоном: — И я тоже. Баресманас просил меня о ней позаботиться, когда отправился в Константинополь вместе с женой. Она абсолютно очаровательный ребенок, и я получаю огромное наслаждение от общения с ней. Именно благодаря ей я с нетерпением жду появления своих дочерей. Когда-нибудь.

Император принялся ходить из угла в угол.

— У нее хороший характер, она умна и, как ты сам видишь, очень красива.

Он резко остановился.

— Поэтому расскажи мне о римском императоре Фотии. — Глаза Маврикия округлились. Челюсть отвисла.

— Ему только восемь лет, — подавился он.

Жест Хосрова в ответ на это сообщение мог сделать только император: августейше отмахнулся от полностью тривиальной проблемы.

— Он станет старше, — объявил император. — И ему вскоре потребуется жена.

Хосров снова стал очень серьезным.

— Итак. Расскажи мне об императоре Фотии. Я не прошу ничего, кроме твоего личного мнения о мальчике, Маврикий. Ты можешь сказать: он только ребенок. А я отвечу: из ребенка вырастает мужчина. Расскажи мне о мужчине Фотии.

На мгновение императорские манеры Хосрова дали сбой.

— Понимаешь, девочка для меня очень дорога. Я не хочу, чтобы она страдала.

Маврикий старался подобрать слова. Колебался, сомневался, обдумывал, возвращался в мыслях назад. Он оказался в слишком глубоких для него водах. Императорских водах, ради всего святого!

Затем, когда его взгляд блуждал по комнате, он вдруг встретился с глазами Тахмины. Скромными глазами. Неуверенными.

Испуганными.

Вот это Маврикий понял.

Он сделал глубокий вдох. Когда он заговорил, то в голосе слышался гораздо более сильный, чем обычно акцент тот, с которым говорят фракийские крестьяне.

— Он хороший парень, Ваше Величество. С хорошим характером. В нем нет подлости. Умный, как мне кажется. Конечно, еще рано говорить. Не по летам развитые ребята — а он именно такой — иногда потом все это растрачивают, если становятся слишком уверенными в себе. Но не Фотий. Не думаю. — Маврикий замолчал. — На самом деле мне не следует ничего больше говорить, — объявил он. — Это не мое дело.

Хосров впился в него взглядом.

— Черт побери! — рявкнул он. — Я просто хочу получить ответ на простой вопрос. Ты свою дочь за него выдал бы?

Маврикий уже собрался возразить, что у него нет дочерей — по крайней мере, насколько ему известно, — но взгляд Тахмины остановил его.

Это он понимал, на этот вопрос он мог ответить.

— О, да, — прошептал он. — О, да.

Александрия.

Осень 531 года н.э.

Когда корабли подошли к огромной гавани Александрии, Антонина начала беспокоиться, что весь ее флот может опрокинуться и перевернуться. У нее сложилось впечатление, что все солдаты на каждом корабле собрались у палубных ограждений с правого борта и смотрят на известный на весь мир маяк.