Наконец ее офицеры начали понимать, о чем она говорит. Или по крайней мере она так думала.

— Ты права, Антонина! — возбужденно крикнул Гермоген. — Это сработает!

Он с готовностью огляделся вокруг, осматривая непосредственно прилегающую к крепости местность.

— Большинство из них, вероятно, живут прямо здесь, в Никополисе. Мы начнем с того, что сожжем все дотла. Затем…

— Найдем их жен и дочерей, — подключился подчиненный Гермогена Калликстос. — Найдем их, где бы они ни прятались, и…

— Не потребуется, — возразил Ашот. — Подойдут любые женщины. На таком расстоянии гарнизон в любом случае не сможет рассмотреть их лиц. Просто увидят, как с женщин срывают одежду на улице, а мы готовимся приступить…

— Тупые солдафоны! — взорвалась Антонина.

От испуга ее лошадь дернулась. Антонина резко потянула поводья. Лошадь оказалась разумной и замерла на месте.

— Кретины! Идиоты! Слабоумные! Полные идиоты! Вы все! Вы хотите остановить маленькую гражданскую войну, начав большую? Что, черт побери, с вами случилось?

Они отшатнулись от ее горящих глаз. Антонина повернулась в седле и перевела гневный взгляд на Менандра.

— Ты! Может, ты не достаточно стар, чтобы растерять все мозги? Может быть. Как бы ты разобрался с этой ситуацией?

На мгновение Менандр был слишком ошарашен, чтобы говорить. Затем, откашлявшись, сказал:

— Ну. На самом деле, пока вы говорили, я раздумывал, как полководец — я имею в виду Велисария — действовал в случае с кушанами. Во втором случае я имею в виду — не в первом, когда он хитростью заставил Венандакатру не использовать их в качестве стражников, а в другом, когда он… Ну, они охраняли нас, но не знали, что императрица — я имею в виду Шакунталу, не Феодору — была спрятана… ну…

Он замолчал, запутавшись. Затем сделал глубокий вдох. Парень слегка дрожал.

— Я имею в виду, что меня тогда поразило, как полководец использовал мед вместо уксуса.

Антонина вздохнула. Слегка расслабилась.

— Ты получаешь повышение, — проворчала она. — Ты теперь трибун Менандр.

Потом она посмотрела на других представителей командного состава. Ее глаза больше не горели. Но они были очень-очень холодными.

— Вот что вы сделаете. Вы найдете жен и дочерей, а также сыновей, отцов, матерей, братьев, а также двоюродных и троюродных и каких-нибудь еще братьев и сестер тех солдат, которые сейчас находятся в этой крепости.

Она сделала глубокий вдох. Глаза были холодными как лед.

— А если точнее, ты вы и ваши катафракты отправитесь сопровождать рыцарей-госпитальеров, пока они ищут всех этих родственников. Вы и ваши солдаты будете стоять рядом и выглядеть такими сладкими и вежливыми, как мальчики, поющие в алтаре, — или я сожру ваши кишки на завтрак — пока рыцари-госпитальеры убеждают семьи солдат, что потенциально ужасная ситуация для их мужей, отцов, сыновей, братьев, а также троюродных, четвероюродных и прочих родственников — будет разрешена, если семьи вернутся в свои дома и снова откроют магазины. И — самое главное — начнут готовить еду.

— Готовить еду? — подавился Гермоген.

— Да. Еду. Много еды. Большие блюда, какие я помню с тех лет, как жила здесь. Блюда со специями. Блюда, которые ты чувствуешь, находясь в миле от места приготовления.

Она посмотрела на крепость, все еще улыбаясь.

— Пусть солдаты уловят запахи приготовляемых домашних блюд, пока жуют галеты, выдаваемые в гарнизоне. Пусть они думают о своих теплых постелях с женами в них, пока спят на жестких матрасах — и это в лучшем случае, скорее они спят просто на каменном полу или земле в полном вооружении. Пусть они думают о своих маленьких магазинчиках и обещаниях тестей оставить им эти магазинчики в наследство, пока Амброз выступает с речами.

— Они никогда на это не согласятся! — прокричал Ашот. — Я имею в виду жен и дочерей. И их семьи.

Он расправил плечи и смело посмотрел на Антонину.

— Они не вернутся. Пока мы здесь. Я бы сам, черт побери, не стал возвращаться.

Она холодно улыбнулась.

— Вот в это я верю. Именно поэтому вас здесь не будет. Ни тебя, ни твоих катафрактов. Ни Гермогена, ни его пехотинцев. Я сама буду здесь в качестве гарантии. Их заложница, если они хотят так на это смотреть.

— Что? — воскликнул Гермоген. — Одна?

Внезапно на лицо Антонины вернулась обычная теплая улыбка.

— Одна? Конечно, нет! Что за глупость. Со мной останутся мои гренадеры. Вместе с женами и детьми.

Теперь все офицеры уставились на Евфрония. Молодой сириец встретился с их взглядами и расправил плечи. С улыбкой.

— Отличная мысль. Никто не будет беспокоиться, что мы кого-то изнасилуем. — Он содрогнулся. — Боже, да моя жена тогда убьет меня.

Ашот повернулся к Антонине. Невысокий, мускулистый армянин практически выпучил глаза.