Мадленке пришлось помочь раненому подняться с земли, однако тяжелее всего оказалось для Боэмунда фон Мейссена попасть в стремя. Ему удалось сделать это только с третьей попытки, – но когда Мадленка увидела его в седле, она сразу же почувствовала облегчение. Зла на него она не держала и не видела причин, почему бы ему желать ей зла. В конце концов, она даже оставила ему лошадь, хотя ноги у нее самой дьявольски болели.

– Мое знамя, – потребовал рыцарь. – И меч. И верни мне мой кинжал.

– Ни меча, ни кинжала не получишь, – уперлась Мадленка, – сам знаешь почему. – Она подобрала хоругвь и отвязала ее от древка. – А знамя держи.

– До Торна далеко, – настаивал синеглазый, – Меня могут убить в дороге. – Он даже унизился до мольбы: – Я крестоносец, юноша, я не могу без меча.

Мадленка пожала плечами.

– Если тебя убьют, рыцарь, значит, такова твоя судьба, и, кроме того, я не думаю, что тебе при твоих ранах дадут воспользоваться мечом. Послушай лучше моего совета, сними свой никчемный белый плащ с черным крестом и надень его подкладкой кверху, никто тебя и не тронет.

Из последующих слов рыцаря, весьма энергичных, Мадленка заключила, что он очень хотел бы видеть ее там, где она желала бы оказаться в последнюю очередь. Не слушая больше крестоносца, Мадленка спрятала стрелу, подобрала сумку с остатками еды и зашагала по дороге туда, где должны были располагаться владения князя Доминика.

Мадленка не успела сделать и десяти шагов, когда услышала окрик:

– Эй!

Обернувшись, она увидела все того же раненого рыцаря, сидевшего на своей серой в яблоках лошади.

Надо признать, что на боевом скакуне он смотрелся гораздо выигрышнее, чем в луже крови на земле. Мадленке показалось даже, что он внял ее совету и перевернул плащ изнанкой кверху.

– Я же сказал, я не приемлю благодеяний! – крикнул рыцарь.

– И что это значит?

– Чтоб тебе сдохнуть от чумы! – выкрикнул синеглазый. – Знай, что если ты когда-нибудь мне попадешься, я велю повесить тебя за горло!

Замечу, что это было весьма существенное уточнение, ибо в описываемую эпоху были распространены также способы подвешивания за ноги, за волосы и даже, пардон – ну да, вы, конечно же, сообразительней меня – за половые органы.

Поскольку синеглазый успел порядком надоесть Мадленке своей мелочностью и она уже узнала от него все, что хотела знать, моя героиня ни секунды не колебалась с ответом.

– Чтоб тебе сдохнуть от проказы! – заорала она но всю силу своих легких. – Если ты мне попадешься, то я не стану даже тратить время на то, чтобы плюнуть тебе в лицо!

И, повернувшись спиной к Боэмунду фон Мейссену, пошла прочь.

Дорога становилась все шире и шире, другие дороги вливались в нее, и Мадленка, убежденная в правильности избранного ею направления, шла прямо, никуда не сворачивая. Мало-помалу стали попадаться люди; двое стариков-нищих, к которым она обратилась, подтвердили, что этот путь точно приведет ее в замок князя Доминика Диковского. Нищие, видимо, принявшие шустрого рыжего мальчишку за своего, посоветовали ему изобразить увечье или измазаться грязью, если он и впрямь хочет поживиться в замке, ибо князь, хоть и богат несметно, денег за так не подает.

Мадленка учтиво поблагодарила за ценные сведения и отправилась дальше. Отнюдь не все, кто ей повстречался, были так просты в обращении, как эти убеленные сединами, все потерявшие в набег татар кроткие старики; однажды Мадленку едва не прибили пьяные крестьяне, а другой раз какие-то бродяги попытались отнять у нее сумку с едой, но Мадленка выхватила из рукава мизерикордию и рукоятью ударила обидчика – маленького кривоногого человечка – в глаз. Бродяга взвыл, а Мадленка пустилась бежать со всех ног и с той поры на всех, кто приближался к ней, глядела исподлобья -дескать, не тронь, а то зарежу.

Когда к ней обращались с расспросами, она коротко отвечала, что ее имя – Михал и что она бежала из монастыря от жестокого обращения, что почему-то никого не удивляло. Словом, Мадленка не сомневалась, что ей удастся без особых приключений добраться до князя и поведать ему всю правду без утайки, если бы не ноги, которые невыносимо ныли. Не раз и не два она проклинала свое легкомыслие и последними словами честила крестоносца за то, что в порыве жалости отдала ему лошадь, которая могла бы ей самой пригодиться, а рыцарю теперь все равно без надобности, ибо он наверняка уже преставился от ран и лежит где-то на дороге добычей для воронья.