От собственной сообразительности Мадленка повеселела, и на душе у нее сделалось тепло.

Но для. того чтобы вычислить истинного убийцу, надо остаться при дворе. И еще: хорошо бы найти эту Мадленку Соболевскую и втереться к ней в доверие. Дед говорил, что не родилась еще та женщина, которая умеет держать язык за зубами, а дед, что ни говори, разбирался в таких вещах.

Толпа придворных ожила, зашевелилась.

– Князь идет! – послышались голоса.

Мадленка обернулась к дверям. Ей стало любопытно, как же на самом деле выглядит всесильный князь Диковский, которому когда-то отказался присягать ее отец.

Князь появился не один, а в сопровождении маленького чинно семенящего человека, лысого, кругленького, с крючковатым носом и в духовном облачении.

– Епископ Флориан, – дохнул кто-то в ухо Мадленке.

Но не епископ Флориан привлек ее внимание. Мадленка привстала на цыпочки и даже рот раскрыла от изумления. Так вот он, оказывается, каков, князь Доминик!

Угрюмый ксендз, говорите? Господин с постной физией? Ничуть не бывало! На полголовы выше всех присутствующих, широкий в плечах, видный молодец с черными кудрями до плеч, высоким крутым лбом и соболиными бровями, из-под которых весело смотрели искрящиеся зеленые глаза.

Князь рассек толпу (епископ еле-еле поспевал за ним), рассеянно кинул взгляд куда-то вбок, на пустующее место (наверное, здесь всегда стояла мать, догадалась чуткая Мадленка), и сел. На князе было что-то черное поверх чего-то алого, на груди висела массивная золотая цепь, на пальце сверкал, подмигивая, драгоценный перстень. Мадленка оглянулась и увидела, как некоторые сановные паны подтянулись, как по команде, выпятили грудь и втянули животы. Женщины тоже оживились, но несколько иначе: улыбались украдкой, вздыхали и бросали нежные томные взоры на князя. Мадленку это почему-то рассердило. Князь о чем-то вполголоса заговорил с племянником, но тут их прервали: двери неожиданно распахнулись, и в зал вбежала невысокая русоволосая девушка в платье из серого алтабаса. Она обвела придворных отчаянным взором, подбежала к князю и кинулась перед ним на колени.

– Яви милость, ясновельможный князь! – выкрикнула она душераздирающим голосом, – Пожалей несчастную!

Толпа заволновалась, придворные недоуменно переглядывались. «Кто это, кто это?» – перелетало из уст в уста.

Князь Доминик повелительно простер правую руку, и шум тотчас стих.

– Любезные господа, – негромко отчеканил он, – вы видите перед собой Магдалену Соболевскую, единственную, кто уцелел после страшной резни, учиненной крестоносцами. Многие из вас уже слышали о ней.

Девушка в сером рыдала, распростершись на полу. Несколько дам подошли, чтобы поднять ее; но она решительно оттолкнула их.

– На моих глазах, – рыдала она, – их всех… на моих глазах… убили… не щадили никого… Мать Евлалия… она только успела сказать: «Что творите, ироды?» и этот… этот рыцарь…

Мадленка ощущала в душе странную пустоту. Она думала: это я, я должна быть на этом месте… все эти воспоминания должны принадлежать мне… но она не чувствовала ничего, только жгучий и вместе с тем холодный интерес. Ах, какая лицедейка, какая талантливая лицедейка; речь обрывается на полуслове… лицедейка захлебывается рыданьями… и неудивительно, что на всех лицах можно прочесть негодование, что высокий пан напротив с жидкой бородой покраснел, как вареный рак, а вон та немолодая дама в безвкусном коричневом платье утирает слезы уголком вышитого платка.

– Они убили всех! – истошно, в голос завыла самозванка. – Никого не пощадили, никого, даже моего брата, моего… единственного брата! Покарай их!

– Покарай их! – повторило несколько голосов. Мадленка вздрогнула: не мечтала ли она только что о чем-то подобном? И вот ее мечта сбывается, сбывается на глазах – но каким чудовищным, уродливым образом.

Кое-как девушку оторвали от пола, подняли, повели. Она всхлипывала, валилась на бок, голова ее бессильно клонилась вперед, и когда глаза ее случайно на миг встретились с глазами Мадленки, та готова была поклясться, что в очах самозванки застыло выражение самого искреннего горя, а на лице проступила обреченность затравленного зверя.

«Ничего, – в внезапном приступе боговдохновенной ярости подумала Мадленка, – я тебя раскушу, даст бог… И не таких раскусывали».

Прием закончился, не начавшись. Часть придворных отправилась вслед за страдалицей, засвидетельствовать ей свое почтение и предложить свои услуги, часть потянулась вслед за ними из чистого любопытства. В зале осталось не более полутора десятка человек – чернокудрый князь Доминик, его племянник, епископ, писец, Мадленка и несколько дам и благородных шляхтичей. Мадленка поколебалась, отправиться ли ей вслед за самозванкой, чтобы попытаться с ней подружиться, или остаться и все же рискнуть рассказать князю правду о происходящем, но тут она вспомнила о возможном коле, и ей сразу же расхотелось откровенничать с кем бы то ни было.

– Это неразумно, князь, – говорил епископ Флориан, укоризненно качая головою. – Нам не с руки воевать сейчас с крестоносцами.

– Ваше преподобие, – твердо отвечал князь, потирая подбородок рукою, поставленной на подлокотник, – произошло чудовищное преступление, и я обязан разобраться в нем. Вы же слышали, что говорила эта несчастная, вы были вчера, когда она появилась, и сегодня. Настоятельница исчезла, а эта девушка – единственная ниточка, что у нас есть. Что я скажу королю, если он спросит меня, что случилось с его родственницей?