— Не переживай так, Узун, она скоро поправится.

— Правда? Она ведь куда старше меня, а вся моя семья и родственники покинули сей мир уже много лет назад. Если с ней что-нибудь случится, я сделаюсь совсем одиноким.

Майкайле хотелось сказать что-то вроде: «Нет, Узун, ведь остаюсь еще я, и к тому же; если с Харамис что-нибудь случится, твои советы будут мне необходимы гораздо больше, нежели ей…» — но девушка понимала, что ее отношения с Узуном совсем другого рода, и потому предпочла обойтись без комментариев.

И тут будто и без этого мало было забот, Майкайла вспомнила, как Харамис однажды рассказала, что в момент смерти предыдущей Великой Волшебницы башня, в которой та жила, мгновенно рассыпалась и превратилась в пыль. Именно поэтому Харамис пришлось переселиться дат в это, построенное Орогастусом, здание. Майкайле очень хотелось надеяться, что с башней Харамис подобного не произойдет.

Она вдруг почувствовала себя совсем маленькой девочкой, поняла, что вот-вот готова расплакаться, что сдерживать эмоции уже почти нет сил… Но ведь для Узуна происшедшее с Харамис — такой сильный удар, такое большое горе, что от него сейчас не приходится ожидать сочувствия и понимания.

— Не плачь, Узун, — с некоторой неловкостью произнесла она, похлопывая арфу по верхней перекладине рамы, и еще раз порадовалась, что верный слову Файолон организовал починку инструмента. — Кимбри говорит, что многие в такой ситуации поправляются, а Харамис уже пережила нечто подобное, и в тот раз ей постепенно сделалось лучше. Ее бы очень огорчило, если бы она увидела тебя столь опечаленным и упавшим духом; тебе надо собраться с силами, чтобы быть готовым помочь, когда ты ей понадобишься. Иногда бывает, — хитро добавила она, вспоминая слова знахарки, — что веселая ободряющая компания служит единственной причиной того, что человек в подобной ситуации поправляется и остается жить, тогда как лишенный поддержки друзей погибает. Так что соберись с силами и ни в коем случае не плачь, когда с ней встретишься. Ее голове и нервам нужен отдых, а твои слезы только сделали бы ее несчастной.

— Ты права, — всхлипнул Узун, и струны зазвучали как падающие капли воды, — я постараюсь выглядеть жизнерадостным и оказывать ей поддержку.

— Вот и хорошо, — сказала Майкайла.

Она задумалась вдруг о том, что произойдет с Узуном. если Харамис умрет, он по-прежнему останется арфой, оживленной с помощью ее, Харамис, крови. Не рассыплется ли он в пыль точно так же, как и башня прежней волшебницы и все ее имущество? Конечно, подобный вопрос нельзя было задать самому Узуну. А что касается Харамис, то ей, разумеется, еще долго нельзя будет задавать никаких вопросов.

Следующие несколько дней состояние Харамис не делалось ни лучше, ни хуже. Сиделками ей служили оддлинги, а на долю Майкайлы оставалось не так уж много обязанностей — разве что утешать и ободрять Узуна, который хотя и перестал лить слезы, но явно питал слишком мало надежд на то, что Белая Дама одолеет болезнь. Честно говоря, Майкайла и сама разделяла такое мнение, хотя врачевательница и говорила, что с каждым днем больной, выживший после приступа, получает все больше и больше шансов на полное выздоровление.

Майкайла практически постоянно ощущала, что происходит со страной, хотя и старалась изо всех сил от этого избавиться. Это ощущение явно не было тем чувством земли, которым обладает истинный покровитель, — тем чувством, которое испытывал, например, Файолон по отношению к Вару. То, что испытывала Майкайла, далеко не так интенсивно. И все-таки у нее было такое ощущение, что в порывах ветра она слышит голоса и какие-то крики, хотя и не может разобрать слов, или что в каждом углу прячутся какие-то тени, но тут же исчезают, как только она пытается их разглядеть. Что ж, страна теперь далека от счастья и благоденствия, точно так же, как и сама Майкайла.

Примерно через десять дней Майкайле пришлось занять место Кимбри возле постели Харамис: старушка отправилась навестить родных, а также проведать остальных пациентов.

Майкайла чувствовала себя неспокойно и очень одиноко. Присматривать за больной старухой — занятие весьма скучное, и Майкайла едва не уснула в кресле, но тут заметила вдруг, что глаза Харамис широко открыты и та внимательно ее разглядывает.

— Вы не спите, госпожа? — чуть помедлив, тихим спокойным голосом спросила Майкайла.

— Разумеется, не сплю, разве тебе не ясно? — Голос старухи прозвучал невнятно и неразборчиво, и в нем сквозило раздражение. — А где Энья? И что ты здесь делаешь?

Майкайла дорого бы дала, чтобы сейчас на ее месте оказалась Энья, или Кимбри, или кто-нибудь другой, но Харамис вопрошала так резко и требовательно, что ничего не оставалось делать, кроме как попытаться с ней объясниться.

Поскольку у Майкайлы не было уверенности, что Харамис вообще ее помнит, девушка решила избегать каких-либо деталей.