— Нет, ты бы не стала.

— Уверяю тебя, — добавила я, краснея от гнева. — Я бы поторопилась. Придет день, и ты пожалеешь, что не прислушалась ко мне.

Этот день наступил гораздо раньше, чем я ожидала.

Алисия никогда не забывала о моем предупреждении, хотя она и делала вид, что не слышала его. Она двигалась по дому, словно повзрослевший ребенок, ее невинность и красота украшали темные и мрачные покои Фоксворт Холла. Когда бы Малькольм не обратился к ней, или она в силу необходимости вынуждена была беседовать с ним, она была похожа на маленькую девочку, которая набралась храбрости и пришла на прием к зубному врачу. Она прислушивалась ко всему, что должна была услышать; произносила то, что от нее ждали, а затем удалялась. Улыбка и бодрый голос вернулись к ней, как к человеку, который пережил самое страшное и готов идти дальше.

По вечерам все было иначе. После того, как они (c) Кристофером ужинали, и она укладывала трехлетнего сына спать в детской, она старалась избегать любых контактов с Малькольмом, а спустя некоторое время — и со мной. Если она по той или иной причине никуда не уходила из дома, она удалялась в лебединую комнату, чтобы там почитать и отдохнуть.

Часто, прислушиваясь к шорохам за стеной моей комнаты, я различала ее рыдания и тихую речь, словно Гарланд находился рядом с ней в кровати. Я уже почти поверила в то, что такая страстная любовь, которая существовала между ними, позволит им вскоре преодолеть преграды между смертью и жизнью и обняться, пусть на краткий, но бесценный миг каждой ночи.

— О, Гарланд, Гарланд, как мне тебя не хватает, — стонала она. — Как тяжело здесь без тебя, и как не хватает твоего общения маленькому Кристоферу. Гарланд, любовь моя.

Мне было искренне жаль ее, я понимала, почему она не торопится уезжать и почему она до сих пор не убедила Малькольма решить все наследственные вопросы как можно скорее. Пока она находилась здесь и спала в лебединой комнате, Гарланд жил в ее душе. Стоило лишь ей уехать из Фоксворт Холла, как Гарланд навсегда остался бы погребенным в могиле.

Как-то зимой я проснулась посреди ночи, услышав крики и плач Алисии, это был скорее не страдальческий плач, но крики отчаяния и страха. В замешательстве я встала, приложив ухо к стене, прислушалась. Крики стали более приглушенными, почти неразличимыми. Надев халат, я вышла в коридор и подошла к дверям лебединой комнаты. Я прислушалась и тихо постучалась.

— Алисия, Алисия, с тобой все в порядке? Ответа не было, поэтому я дернула за ручку, но дверь была заперта. Я снова постучалась и подождала. В ответ — молчание. Возможно, ей что-то привиделось во сне, подумала я и отправилась спать.

Утром она была не похожа на себя, скорее на ту, которая переживала тяжелую утрату. Она не спускалась к завтраку, пока не ушел Малькольм, и очень мало ела.

— Тебе плохо? — спросила я ее.

— Нет, — ответила она, ничего не объясняя при этом. Она продолжала что-то клевать со своей тарелки, а затем отложила вилку в сторону.

— Ты, конечно, нездорова. Посмотри, ты совсем ничего не поела.

— Я здорова, — повторила она и подняла на меня глаза, полные слез.

У меня перехватило в горле, я ждала, что она откроет мне тайну, но она закусила губу и встала из-за стола.

— Алисия, — позвала я ее.

Она не обернулась и направилась в свою комнату, где и провела весь оставшийся день.

Она находилась в таком состоянии на протяжении нескольких недель. Иногда она вступала в разговор, улыбалась и шутила, словом, была похожа на себя, но затем вновь становилась задумчивой, тихой и замкнутой. Она либо не хотела, либо не могла объяснить, что с ней происходит.

Неделю спустя меня вновь разбудили ее крики. Они были непродолжительными, но пронзительными. Они быстро прекратились. Утром она выглядела уставшей и измученной, передвигалась, словно в тумане. Мы с Малькольмом уже закончили завтрак, поэтому она поела в одиночестве. Весь остаток дня она провела в лебединой комнате. Наконец, скорее из чувства любопытства, чем из каких-либо других побуждений, я поднялась к ней. Она лежала на кровати одетая и глядела в потолок. Она даже не слышала, как я постучалась, открыла дверь и приблизилась к ней.

— Алисия? Ты больна? Что с тобой происходит?

Она посмотрела на меня так, словно привыкла к тому, что люди запросто входят к ней в комнату. Ее лицо не выразило удивления.

— Больна?

— Ты сегодня опять ничего не ела и совсем не играла с Кристофером. Ты часами лежишь на кровати прямо в одежде.

— Да, — ответила она. — Я больна. Она отвернулась, видимо желая, чтобы я ушла, но я решила узнать, что происходит.

— Что с тобой? Тебе плохо? Ты просыпаешься каждую ночь от боли?

— Да, мне плохо.

— Где тебе больно?

— В сердце. В душе, — ответила она.

Я покачала головой и вновь посмотрела на нее.

— Я думаю, это будет продолжаться до тех пор, пока ты не уедешь из этого дома.

Ее губы задрожали, и она закрыла лицо руками.

— Плач ничему не поможет; тебе ничего не поможет, кроме того, о чем я сказала. Если ты захочешь уехать, я буду настаивать на том, чтобы Малькольм покончил с волокитой по поводу определения положенного тебе наследства. Честно говоря, так будет лучше для всех. Ты не можешь себе представить, до какого отчаяния это может довести тебя.