Он прикоснулся к ее щеке. К ее губам. В уголках ее рта запеклась кровь. Интересно, подумал он, а почему она до сих пор не убила мать? Но потом вспомнил крестик на шее у Мамы Битс. На комоде стояло большое распятие. Оно было закрыто шерстяным платком, но край перекладины и рука, прибитая гвоздем, торчали из-под серой ткани.

Да, она стала вампиром. Все признаки налицо. То, как она неподвижно лежит. Кровь — и не только у нее на губах, но и под ногтями, на кончиках пальцев. Закрытое распятие. Задернутые занавески.

«Мне придется ее убить», — подумал он.

Он вспомнил тот день, когда он был в этой комнате в последний раз. Все именно здесь и случилось, да? Или на заднем сиденье «мустанга» Эрба Филпотта? Господи, он уже и не помнит. Кажется, он забрался в окно. Да, Мамы Битс не было в городе — она уехала играть в бинго в Оксвиль. Он не был готов к тому, что случилось. И она тоже была не готова. Хорошо еще, что она не забеременела. Он вспомнил: она просто лежала тут, на кровати, и почти не шевелилась, а комнату освещал только свет полной луны, отраженный от снега за окном. Он чего только не делал, чтобы ее возбудить, ласкал, целовал, облизывал где только можно, но гормоны все-таки взяли свое, и он засунул в нее свой член, хотя у нее там все было сухо, и принялся двигать тазом, очень надеясь, что он не делает ей больно, а потом он взглянул на ее лицо и увидел, что из ее крепко зажмуренных глаз текут слезы, и сразу же кончил — слишком рано, — вытащил из нее свою штуку — слишком поспешно — и увидел кровь, серебристо-черную в лунном свете.

— Прости, — прошептал он и сел, свесив ноги с кровати. Сгорбился, глядя в пол. И тогда она протянула руку и легонько коснулась его бедра.

— Все хорошо. Я сама хотела. А то достало уже вечно слушать про грех и не знать, что это такое. Какой он на вкус. — Потом она положила голову ему на колени и попробовала его грех на вкус. Медленно, очень медленно провела языком по его головке и взяла в рот. Она ничего не умела. Пару раз она больно его прикусила, и он ей сказал, чтобы она втянула губы — чтобы не царапать его зубами. А потом все стало просто замечательно — он себя чувствовал властелином мира, а не каким-то изгоем, сиротой-полукровкой из сгоревшего города, с которым никто даже не разговаривает в школе...

Или все-таки это случилось на заднем сиденье «мустанга»?

Вот бы спросить — но теперь у нее не спросишь. Многое стерлось из памяти. Словно все это было не с ним, а с кем-то другим...

Мне придется тебя убить.

Он огляделся в поисках чего-нибудь острого, что можно использовать вместо кола. Не нашел ничего подходящего, кроме разве что распятия. Встал, подошел к комоду и снял с распятия платок. Совершенно не острое. Но, может быть, все же получится пробить грудную клетку и достать до сердца. Надо только найти что-то тяжелое, чтобы ударить сверху. Пи-Джей вышел в гостиную. Может быть, где-то найдется ящик с инструментами. На диване в гостиной сидела миссис Битс.

— У вас есть молоток, миссис Битс? — спросил он и добавил про себя: Чтобы отправить вашу дочь в мир иной.

— Посмотри на кухне, — сказала она. — И принеси мне стакан воды, чтобы запить таблетки. Пришлось самой за ними идти. И не возись там весь день, избавляясь от Шеннон.

Это что, оговорка по Фрейду? — подумал он. Или она все знает? Может быть, Шеннон вернулась домой перед рассветом и попыталась напасть на мать, но ее отпугнул крестик на шее? Он пошел на кухню, налил миссис Битс стакан воды — холодильник не работал, так что холодной воды не было — и заметил в раковине головки чеснока. Он вернулся в гостиную и отдал стакан миссис Битс. Молоток он нашел на разделочном столике.

— А теперь будь хорошим мальчиком, — сказала она. — Я никому ничего не скажу.

Да. Теперь Пи-Джей уже не сомневался, что она знает о том, что произошло с ее дочерью.

— А если про нее будут спрашивать? — сказал он. — Из отеля придут: почему она не на работе?

— Сожгу дом, — сказала она. — Они не любят огня. Мне бабушка говорила. — Она перекрестилась, потом достала из-за пазухи пластмассовые четки и принялась начитывать «Радуйся, Мария».

Он вернулся в комнату Шеннон. Взял распятие и вбил его, головой вперед, в грудь своей бывшей подруги.

На первом ударе она открыла глаза.

И сразу расплакалась. Как в тот раз, когда они занимались любовью. Она заговорила с ним. Ее голос совсем не изменился со школы. Это был голос девочки, которой только еще предстояло вкусить греха.

— Пи-Джей, почему ты залез в окно, как вор? Я — приличная девушка и хорошая католичка и ничем таким не занимаюсь.

Он ударил еще раз. На этот раз показалась кровь — темная и густая, как патока. С кислым запахом.

— Я еще к этому не готова, Пи-Джей... не делай со мной ничего, не надо... пусть я останусь маленькой девочкой...

— Ты все перепутала. Это было давным-давно. А теперь ты мертва. Ну так и умри. — Он снова ударил. Кровь брызнула ему в лицо. Он вытер ее тыльной стороной ладони. Раздался влажный треск. Следующий удар достиг цели. Голова Иисуса пронзила ей сердце. Она закричала. Он ударил еще раз. И еще, и еще. Все сильнее с каждым разом. Как тогда — когда они занимались любовью, хотя он знал, что она еще не готова его принять. И она все кричала и плакала. Только это были не слезы, а кровь, кровь, кровь...