Как и любой подмастерье, Ян выполнял самую разнообразную работу: подмести мастерскую, вымыть пол, следить за варкой лака и клея, а самое главное — изготовлять кисти, что являлось настоящей каторгой. Для начала надо было с особой тщательностью рассортировать волоски щетины, убедиться, что они выросли на домашней белой свинье, предпочитаемой Ван Эйком, а не на черной. Затем надо было их уровнять и соединить связкой, намазанной клеем.

Взвесив все, Ян отдал предпочтение беличьим хвостам. Правда, и эта работа не приносила радости. Ведь надо было собрать волоски в пучки разной толщины, чтобы вставить их в предварительно защищенные ручки из гусиных или голубиных перьев.

Растирать краски порфировой ступкой — тоже работенка не из легких: растолочь их в порошок, добавляя колодезной воды или прокипяченного масла. Это требовало многих часов труда и ангельского терпения. Ян никогда не забудет, как он целый день измельчал в порошок два фунта маренового лака! Ко всему прочему эта работа не терпела небрежности. От излишка масла пигмент мог пожелтеть, особенно если его слишком перелить в порошок свинцовых белил. Чересчур большое количество краски загрязнится при контакте с воздухом. В общем, требовалось все делать быстро, иметь наметанный глаз, поддерживать состав в достаточно жидком состоянии, чтобы он хорошо ложился на камень. После всех этих операций оставалось только разлить краски по небольшим оловянным или стеклянным чашкам, в строгом порядке уложить сосудики в ящичек и накрыть их крышками, чтобы в них не проникла пыль.

Но через несколько месяцев открылись новые горизонты. Из подмастерья Ян перешел в разряд компаньонов. В течение тринадцати лет — таков был срок обучения всех молодых художников — Ван Эйк растолковывал ему суть, законы и посвящал его в тайны искусства искусств, недоступные простому смертному. Он указал Яну королевский путь, если тому вздумается создать «шедевр» и преуспеть в этом; ведь это прямая дорога к достижению заветного звания «мэтра». А потом… кто знает? Возможны слава, почет, уважение. Да вот только вопрос: хотел ли Ян всего этого?

— Петрус, друг мой! Какое счастье вновь увидеть тебя!

Петрус Кристус встал со скамьи и горячо пожал руку хозяина. Долговязый, какой-то легкомысленно воздушный в камзоле из тафты, он был полной противоположностью Ван Эйку, который, несколько сгорбленный под тяжестью лет и накрывавший лысую голову драпированным капюшоном, был воплощением справедливости, прямоты и мудрой зрелости.

Кристус была не настоящая фамилия, а прозвище, которым наградили его друзья из-за того, что еще юношей он любил рисовать «Christus — beeld», то есть лики святых. Сегодня, в двадцать шесть лет, в расцвете сил, по его первым работам можно было предсказать наличие в нем истинного таланта.

— Присаживайся… Вина выпьешь?

— Нет, спасибо. Моя прозорливость не вынесет этого и отразится на находках. Я уже иссяк.

— Полагаю, ты приехал из Байеля? Дорога длинная, что и говорить. Во Фландрии все путешествия, независимо от расстояния, кажутся мне бесконечными. Распутица зимой и летняя пыль, туманы, ливни и ураганные ветры, похоже, объединяются, чтобы замедлить время.

Петрус согласился со старшим.

— Но зато, — продолжал Ван Эйк, — я настаиваю, что бы ты отужинал с нами.

— С радостью принимаю приглашение. Как поживает Маргарет? Дети?

— Малыши быстро растут, а жена цветет. И все же осмелюсь заверить… — Он зашептал с наигранным видом заговорщика: — Кроме Филиппа и Петера, у меня есть приемный сын Ян. У него поразительные способности. Правда, Петеру нет еще и пяти… Лучше поговорим о тебе. Чего нам ждать от твоего присутствия в Брюгге?

— Немножко везения, надеюсь. Посланец герцога Бургундского пригласил меня представиться в Принценхофе. Думаю, это приглашение связано с моим прошением, которое я отослал еще осенью… — Петрус смутился, но продолжил: — Тяжелые времена настали для нас, художников. Особенно для таких, как я, которые никак не могут выйти из тени. Зарабатывать живописью нелегко даже на одного человека, и все оборачивается кошмаром, когда этот человек обременен семьей. Хочется надеяться, что герцог окажется настолько добр, что возьмет меня под свое покровительство.

— Понимаю твое положение. Оно мне знакомо. Мне здорово повезло, когда на меня посыпались милости наших фландрских сеньоров. Вчера — в Бинненхофе в Гааге, под покровительством Жана де Бавьера; сегодня — и уже вот пятнадцать лет — числюсь оруженосцем на службе у герцога Филиппа. Он не откажет тебе в поддержке. Его щедрость и истинная любовь ко всему, что имеет отношение к искусству, знакомы всем. Но тем не менее знай, что в Брюгге его сейчас нет и вернется он только дней через десять.

— Эту новость, увы, я узнал по приезде. Но я подожду. У меня нет другого выбора.

— У тебя есть где поселиться? А то…

— Не беспокойтесь, у меня в Брюгге друг, и он согласился меня приютить. Его зовут Лоренс Костер.

— Его имя мне не так уж незнакомо. Он, кажется, не фламандец, а нидерландец?

— Он родом из Гарлема и только что снял дом в Брюгге.

— Насколько я понимаю, он интересовался тем, что некоторые называют «искусством искусственного письма».

— Это больше чем интерес; это навязчивая идея! Вот уже много лет Лоренс Костер имеет склонность к воспроизведению текстов печатным способом с применением подвижных букв. Он даже убежден, что будущее письма при надлежит этим новым штуковинам, пришедшим к нам из Катая [9] . Придумали их, говорят, арабы. Называются они бумага.