— Пройдешь все контроли с общим потоком. Сперва таможню, потом паспортный. Там билет не спрашивают, только документы.

— А если с паспортом будут проблемы?

— Прости, брат. Тут помочь тебе нечем. Ждем тебя час. Не придешь, мы взлетаем.

Встретиться договорились внутри, возле «Duty Free», сразу за линией антитеррористического досмотра.

Таможню я прошел быстро. Меня обыскал пограничник, обнюхали собаки, облучили аркой-металлоискателем и разрешили идти дальше. Оставался только паспортный контроль. Я предполагал, что с ним у меня возникнут проблемы.

Узбеков, шедших передо мной, пограничник спрашивал:

— Фамилия?!

Те в ответ выдавали фразу, состоящую не меньше чем из семнадцати слогов.

— Я сказал: фамилия?! Ах, это фамилия? Ладно, проходи.

Я засунул в щель под пуленепробиваемым стеклом свой паспорт.

— Получали ли вы регистрацию в Республике Узбекистан?

— Получал. Там есть отметка.

— Какого числа вы въехали в республику?

— Там написано. В прошлый вторник.

— Ваша регистрация давно истекла.

— Что же делать?

— Ничего. Разворачивайтесь.

— Куда?

— Вам придется вернуться в Ташкент и получить штамп о регистрации в центральном ОВИРе.

Через сорок минут «Антей» Министерства по чрезвычайным ситуациям Российской Федерации взлетал и отправлялся домой. За полет на этом самолете я уже отдал свои деньги.

От места, где я стоял, Ташкент находился на расстоянии семисот километров песков, духоты, нищеты и блокпостов, каждый из которых стоил мне $20.

С пограничником я разговаривал через бронированное стекло. В нем не было ни малейшей дырочки, в которую можно было бы запихнуть взятку.

Я вздохнул.

— У меня еще остались какие-то узбекские деньги.

— И что?

— Можно, я оплачу штраф здесь, на месте? Не в Ташкенте.

— Не положено.

Пограничник был русским парнем. Первым русским парнем, которого я видел в этих чертовых песках. Он был настолько русским, что даже ресницы у парня были белыми.

До вылета оставалось тридцать семь с половиной минут.

— Послушайте, вы же русский!

— И что?

— И я русский. Позвольте мне оплатить штраф здесь, на месте.

Парень молчал. Потом он сказал:

— Национальность здесь ни при чем.

Он щелкнул штампом «УБЫТИЕ» в моем паспорте и сказал, что я могу идти. Денег он так и не взял.

Над проходом, ведущим на летное поле, висел плакат: «Мы обязательно увидимся с Вами снова!»

Вот уж черта с два! Разве что вы припретесь ко мне домой. Но и в этом случае я встречу вас лишь разрывными пулями в живот.

Чуть ниже висел еще один плакат, сообщавший, что аэропорт награжден орденом имени Тамерлана. Рядом с ним начиналось огромное окно, а за окном на взлетной полосе стоял огромный, крашенный в серое, грузовой самолет американских ВВС.

Несколько дней назад я сидел непосредственно на гробе того, чье имя носил орден, и курил свои сигареты. В усыпальнице Тимуридов стояла большая прозрачная копилка для денежных пожертвований, и я (единственный живой человек во всем квартале) прикидывал, что украсть немного денег у молодца, ограбившего вселенную, — не будет ли это справедливо, а?

Сгнивший скелет Тамерлана лежит в мавзолее Гур-Эмир. Вернее, не весь скелет, а то, что осталось от него после эксгумации, проведенной русскими археологами в 1941 году.

Гробы других эмиров сделаны из белого мрамора, но Тамерланов гроб — из черного камня. На высоком шесте над гробом привешена грива его любимого коня. За последние полтысячи лет грива немного ссохлась и посерела.

Тамерлан так и не дошел до Москвы. Зато дивизии русского самодержца Александра Второго дошли до Тамерлановой столицы Самарканда.

Сгнивший скелет самодержца лежит в Петропавловской крепости. Вернее, не весь скелет, а то, что осталось от него после взрыва народовольческой бомбы на набережной Екатерининского канала.

Места, где были убиты другие самодержцы, ничем особенно не выделяются, а на месте, где разорвало Александра Второго, сегодня стоит похожий на мечеть православный Спас-на-Крови. Вокруг бродят японские туристы.

То, что присоединил к России Александр, сумели удержать те, кто расстрелял Александрова внука. Всадники комдива Фрунзе вырезали самаркандских басмачей, вывесили на бухарских минаретах красные флаги и подумывали, не сходить ли им походом на британскую Индию.