Он поставил бокал на стол и подошел к ней. Склонившись, взял ее за руки и поднял.

— Позволь мне показать тебе кое-что.

Джулиана открыла было рот, но Тарквин тотчас запечатлел на ее устах страстный поцелуй. Его губы были мягкими и настойчивыми, язык беззастенчиво проникал внутрь с захватывающей дыхание нежностью. Джулиане казалось, что она тонет в каком-то красном тумане, по всему ее телу волнами растекалась сладкая истома.

Тарквин медленно отстранился и, глядя на смущенное лицо девушки, улыбнулся и сказал:

— Вот что я хотел показать тебе.

— Вы… вы изнасиловали меня!

— Нет, моя крошка, — рассмеявшись, возразил он. — Это лишь аванс. — Он дотронулся ладонью до ее щеки, потом пальцем провел по алеющим губам. Джулиана молча смотрела на него, и он прочел смущение, растерянность и восхищение в ее глазах. — Все, что произойдет между нами, доставит тебе лишь удовольствие, обещаю. С тобой не случится ничего, кроме того, чего ты сама возжелаешь всем сердцем, Джулиана.

— Тогда позвольте мне уйти, — попросила она, с отчаянием осознавая, что если останется, то Тарквин, граф Редмайн, одержит над ней верх. Она ответила на его поцелуй и даже не попыталась сопротивляться! Боже милостивый, она сделала это, ни секунды не колеблясь!

— Нет, ты останешься в этом доме. Это мое единственное требование.

Джулиана медленно пересекла комнату и подобрала туфли. Сев в кресло, она обулась, понимая, что ее поведение будет воспринято как согласие. Но в ту минуту она не чувствовала в себе сил для борьбы. Джулиана поднялась и направилась к двери.

— Позвольте пожелать вам спокойной ночи, граф, — сказала она бесцветным голосом и сделала книксен.

— Ступай, — со спокойной улыбкой ответил Тарквин. — Завтра мы все начнем сначала.

— Ты хочешь, чтобы я женился?! — Люсьен разразился взрывом хохота, который перешел в болезненный, чахоточный кашель.

Тарквин невозмутимо ждал, пока кузен справится с приступом. Наконец он задышал ровно и вытер с бледного лба испарину.

— Ради Бога, Тарквин, ты сошел с ума! — сказал Люсьен, откидываясь на спинку кресла. Он был изнурен приступом кашля, но бодро посмеивался. В его глазах сверкали искорки любопытства.

— Нет, я не сошел с ума, — возразил граф и, налив в рюмку коньяку, протянул ее кузену. Тот немедленно осушил ее и вздохнул с облегчением.

— Совсем другое дело. Еще, пожалуйста, дружище.

Тарквин взглянул на часы: десять утра. Он пожал плечами и выполнил просьбу Люсьена.

— Теперь ты в состоянии выслушать меня?

— Разумеется, — заверил его кузен. — Почему, как ты думаешь, я сломя голову примчался по твоему зову? Ты заинтриговал меня, милый кузен, вот почему. А мне так не хватает развлечений!

Тарквин сел в кресло и с минуту молча смотрел на кузена. Выражение его лица ни в коей мере не говорило о том отвращении, которое он испытывал к этому растленному субъекту. каковой осознанно презрел преимущества своего рождения, положения в свете, богатство, вступив на путь самоуничтожения и порока.

Тарквин порой задумывался, почему Люсьен стал таким. Может, он тоже причастен к тому, что судьба кузена сложилась столь печальным образом? Но ведь он старался быть Люсьену хорошим старшим братом, пытался завязать с ним дружеские отношения, оказывал благотворное влияние, но неизменно наталкивался на стену отчуждения. Люсьен словно из кожи лез, чтобы досадить любящим его людям, и даже искреннее желание Квентина разглядеть в его душе что-нибудь светлое не увенчалось успехом.

— Твоя страсть к маленьким мальчикам бросает тень на весь наш род, — заметил Тарквин, доставая из кармана севрскую табакерку. — Эта грязная история с мальчишкой Дэлтона стала предметом разговоров в свете.

— Неправда! Ее удалось благополучно замять, — ответил Люсьен. Его ухмылку сменила испуганно-озлобленная гримаса.

— Это не совсем так, — уточнил Тарквин, вдыхая душистое зелье. — Если ты хочешь по-прежнему любить мальчиков и вращаться при этом в лондонском свете, тебе придется оградить себя, а значит, и всех своих родственников, от сплетен и пересудов. Судебный процесс, буде таковой начнется, закончится для тебя ссылкой… если, конечно, ты не предпочтешь виселицу.

— Ты делаешь из мухи слона, кузен, — помрачнел Люсьен.

— Ты так думаешь? — Граф приподнял бровь. — На, прочти это. — Тарквин протянул кузену сложенный газетный лист. — Появление этой статьи вызовет новый всплеск кривотолков. Взгляни на рисунок. По-моему, удивительно верно схвачено сходство. У художника, без сомнения, острый взгляд карикатуриста.

Люсьен пробежал глазами статью, посмотрел на рисунок и нахмурился еше сильнее. Карикатура была такой же непристойной и правдивой, как и подробное описание истории, происшедшей в часовне собора Святого Павла, в которой были замешаны он сам, некий дворянин и мальчик-певчий.