— Многие дни и ночи мне приходилось слушать актеров, повторяющих свои слова, все одновременно, снова, снова и снова, — сказал Рейт. — Что мне какой-то слюнявый, бормочущий ерунду идиот?

Второй стражник с любопытством уставился на него.

— Ты не находишь его утомительным?

Рейт пожал плечами.

— Все они утомительны. С годами я научился их не замечать.

— Ну, в любом случае у тебя будет… небольшая передышка, — сказал первый стражник. — Тебя должны перевести.

— Перевести? — Это в план не входило. Рейт взглянул на Соландера, сидящего в камере напротив. Тот словно застыл, сидя с закрытыми глазами и сложенными на коленях руками. — Так скоро?

— У Магистров появился прогресс в поисках Винкалиса. Вероятно, кто-то признался. Насколько нам известно, будут публичные казни, и виноватых отделят от невиновных.

Рейт вопросительно уставился на него.

— О? Невиновных отделяют, но не освобождают? Интересный способ обращения с невиновными людьми.

— Так нам приказано.

Оба стражника пожали плечами.

Их внимание было сосредоточено на Рейте. У них за спиной Соландер тихо встал, открыл глаза и крепко сжал руки. От его кожи начал излучаться свет, подобно тому, как в прохладное утро с поверхности теплого озера поднимается туман.

Рейт стоял, чуть склонив голову, когда в его камеру вошли стражники и заковали его руки в тяжелые металлические наручники. Это, решил он, ответ на вопрос, который он может задать насчет своей виновности или невиновности. Наклонив голову, Рейт все же мог видеть, что делал Соландер, — и пока он пребывал в такой позе, оба стражника стояли спиной к Соландеру.

— Лист… хлеб… кости… мясо… палка… горячий… стучать… бог… собака… поезд… убегать… большая… муха… падать… пятно… шлепать. Лист хлеб. Кости мясо. Палка горячий. Стучать. Бог собака поезд убегать. Муха падать…

— Ну-ка заткнись! — прорычал стражник помоложе. — По крайней мере на несколько минут!

— Пятно, — прошептал Стоттс. — Шлепать… лист… хлеб. Кости. Мясо-палка. Горячий стучать.

Шепот — это еще хуже, подумал Рейт. Конечно же, за исключением того, что он отвлекал, что и мог использовать Соландер.

На мгновение свет стал очень ярким — настолько ярким, чтобы оба стражника обернулись. Соландер светился, подобно небольшому солнцу в центре своей камеры, освещенной как снаружи, так и изнутри. В то мгновение он был прекраснее, чем его когда-либо видел Рейт. Затем он исчез, а вместе с ним и свет, и какое-то время Рейт не видел ничего, кроме ослепительного света, очертание которого горело у него в глазах. Когда его зрение прояснилось, стражники кинулись к камере Соландера. Рейт ждал, не сдвигаясь с места — пока он стоял тихо, он мог надеяться, что ни один из них не побежит обратно к нему.

Он надеялся, что план Соландера включал их обоих. Он надеялся. Он доверял. И он ждал, потому что, если побежать, один из стражников, несомненно, бросится за ним, и…

Они отомкнули камеру Соландера, распахнули дверь и ворвались внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась за ними, и вдоль краев взорвалось голубое пламя, превращая все в массу расплавленного белого камня, скрыться от которой было невозможно.

Тут же появился Соландер.

— Пошли. Не идеальный вариант, но у нас нет выбора.

Велин отбивалась от Фарси и нескольких других Магистров, которые тащили ее в Золотое Здание. На обратном пути Фарси потчевал ее историями о том, сколько людей, которые так и не смогли выйти наружу, исчезло внутри против их воли.

Но как бы решительно ни была настроена Велин, она не надеялась одержать победу в сражении — ведь она связана, а противники безнадежно превосходили ее числом. Ей пришлось довольствоваться тем, что удалось ударить некоторых из них и по крайней мере о встрече с ней могут свидетельствовать их синяки.

Они затащили ее в комнату, где ряды стульев поднимались до высокого потолка, и яркий — даже болезненно-ослепительный — свет изливался на отчетливый полукруг на полу впереди. Они затянули Велин на свет и привязали к стулу — все еще связанную, обнаженную и замерзшую.

Когда ее вели, она успела заметить, что комната была почти пуста, но сейчас, пойманные безжалостным светом, ее глаза видели за ним только черноту.

Скоро они что-нибудь скажут, подумала Велин. Будут задавать ей вопросы. Требовать сообщить им все, что она, возможно, знает. Она уже решила, что отвечать не будет. Когда ее подвергнут допросу с использованием элементов магии — а они обязательно это сделают, — она скажет им то, что они хотят знать. Но добровольно не сделает ничего. Она ни за что не предаст себя.

Но ее ни о чем не спрашивали. Она знала, что они здесь. Чувствовала, что они смотрят на нее. Даже не видя их, ощущала их присутствие. Хотя она могла быть и одна в этой огромной комнате. Одна под этим безжалостным светом. Ее сердце бешено колотилось, а во рту пересохло. Казалось, тишина была вечной.

Может быть, они ушли сразу после того, как привели ее в эту комнату и привязали к стулу. Может быть, она просто представляла, что они сидят, уставившись на нее. Может, они намеревались оставить ее здесь. Она попыталась высвободиться, но ее связал человек, знавший свое дело и не желающий рисковать. Она не могла даже хоть немного ослабить веревки.