– А почему ты готов умереть за Крто, Стато? – Задавая вопрос, Платон внимательно смотрел на Имму.

– Он спас мне жизнь, как и ты… Он – мой со-островник. И он сделал меня стражем. Имму сделал стражем… Мы все с одного острова – с Дальнего. Крто – замечательный! Правда, Имма?

– О да! – воскликнула она с какой-то странной интонацией и залпом выпила все содержимое раковины себе в рот. – Вот что я скажу… Стато, не обижайся, но это так. Эгейцы воображают, что они эмоциональны. Но это вранье! Да, вранье… – В горле у нее булькнуло – надо понимать, она смеялась. – На самом деле эгеец – это кусок льда. От нестерпимого жара переживаний он обтаивает и пищит. Но все равно внутри остается лед… Все эмоции-вранье. Сентиментальность эгейцев – наносная, подсмотренная. Их ничто не трогает. Ничто не может их сдвинуть с места. Но при каждом прикосновении они визжат, визжат, визжат. А я так хочу, чтобы заткнулись! – Ее красивая маска перекосилась от злобы вместе с невидимым лицом.

– И что же? Не бывает исключений?

– Ну почему же… бывает… иногда. – Имма смотрела на Платона в упор. И в ее глазах чудилось такое отчаяние… – Но лучше бы не было.

Имма опьянела. Не сильно, но достаточно, чтобы попробовать ее разговорить. Жаль, что Дерпфельд отказался идти на пирушку. Ну да ладно, пусть гордится своим средним IQ, а Платон, хотя и профессор археологии, и автор сотни публикаций по космической археологии, человек не гордый, ему не зазорно пировать с глупыми эгейцами. Напротив, очень даже весело.

Итак, начнем…

– Я зря трачу время на этих дурацких раскопках. На новом шельфе ничего не осталось – все вымели эгейцы, – тяжко вздохнул Атлантида. – Вернусь с пустыми руками. Как Корман.

– Ты – хороший парень, – шепнула ему на ухо Имма. – А Корман негодяй… Неужели он был твоим другом? Даже не верится, клянусь… прибоем…

– Черный археолог, как и я. Мы все негодяи. Особенно, когда речь идет о больших деньгах.

Имма нахмурилась. И Платон понял, что невольно обидел ее. Он пошутил, но она приняла его слова всерьез. Ну, раз так…

– Десять миллиардов кредитов, – сказал он, глядя ей в глаза. Как и у всех эгейцев, у нее были черные глаза, выпуклые, блестящие.

Она вдруг сделалась белой, как мел. Маска, способная бледнеть… Невероятно.

– Имея такие деньги, можно жениться на самой красивой женщине Галактики. На Елене Прекрасной.

Она побелела еще больше, хотя это казалось невозможным. Профессор подумал, что она сейчас упадет в обморок. Или умрет…

– Налей мне, – попросила Имма Морива. Голос ее звучал как неживой. Платон не стал дожидаться, пока Морив захочет услужить – сам наполнил раковину даме до краев. Она наклонилась к Платону и шепотом спросила: – Вы все знаете?

– Многое, – отвечал профессор и улыбнулся загадочно.

– Но что именно? – настаивала она.

– Я видел объект на дне. – Она едва заметно кивнула. – И стену.

Она покачнулась и едва не упала с кресла.

– Вы любите деньги, как Корман? – спросила она шепотом.

– Кто их не любит?! – Платон пожал плечами. – Может быть, ваш супруг Крто бескорыстен.

– Крто – замечательный! – воскликнула она запальчиво. Слишком запальчиво, чтобы поверить в ее искренность, – Спросите любого, здесь все преданы Крто…

– Все вы цените собственную шкуру, а не Крто, – заметил Платон. – А лично Крто для тебя много значит?

Имма обиделась. Так обиделась, что задрожали губы. Губы, обтянутые маской.

– А вы не цените свою шкуру, профессор? – спросила зло.

– Нет, не ценю. Потому что она бесценна, – засмеялся Атлантида.

Разговор вдруг прекратился, и все запели. Раззявили рты и полилось… Платон едва удержался, чтобы не заткнуть уши.

«Рыба… рыба… Океан… Океан…» – переводил текст песнопений транслейтор.

Взгляд профессора упал на Имму. Ему показалось, что она не поет, а лишь раскрывает рот. И при этом с ненавистью глядит на поющих. Мгновение – и она перехватила его взгляд. Схватила раковину-бокал с хмельным местным пивом и выпила залпом. Несколько секунд сидела неподвижно, глядя в одну точку. А потом вдруг завизжала – как визжат эгейцы, когда гнет эмоций для них непереносим.

Пирушка затянулась. Когда Платон вырвался из таверны, светило Эгеиды тонуло в пурпурном океане. Песок на пляже сделался розовым и слегка светился. Волны едва плескались. Тихий шорох, похожий на мурлыканье котенка. Вода наверняка теплая. Окунуться…

В алом небе возникла серебристая точка и стала расти. Выросла, превратилась в патрульный глайдер Эгеиды. Глайдер опустился рядом с профессором, фыркнул в лицо песком. Из машины выбрались трое на стульчаках-антигравах. Все трое в сине-зеленой форме. У каждого на рукаве сверкала голограмма – серебряный восьмилистник. Главным, несомненно, был упитанный эгеец в белой человекоподобной маске с короткими рыжими волосами. В отличие от прочих эгейцев, глаза у этого беломасочника были не черные, а зеленые в рыжих крапинах, и крапины эти постоянно дрожали. Сумасшедшие глаза. Платон невольно отступил к набережной. Интуиция подсказывала: встреча не сулит ничего хорошего.