– Сколько? Скажите, сколько вы хотите? Хотите «лимон» в баксах?

– «Лимон» – это ничего. Это солидно. Но мало.

– Полтора. Больше не потяну.

– О'кей. В мелких купюрах, наликом. Как соберешь, позвони. А пока оставь телефон в покое. Договорились?

– Понадобится время.

– Я никуда не спешу. Мне хорошо с Любочкой. Красивая баба и полностью в моем распоряжении. О чем еще мечтать?

– Если с ней что-нибудь случится, я тебя... – Он замолчал.

– Ну? Чего ж ты не договариваешь? Что ты со мной сделаешь, если... Если... Тебе нравился клип про Монику Левински? Что ты мне сделаешь, если я дам Любочке за щеку, как Билл Монике? Я похож окрасом на шалунишку Билла, а Любочка много симпатичнее толстушки Левински, так что...

Телефонная трубка взорвалась такими яростными ругательствами, клянусь, ничего подобного никогда не слышал! Его ругань стала для меня сладкой музыкой. Я балдел, кайфовал, блаженствовал. Правосудие – говно! Чикатило нужно было отдать в полное распоряжение родственникам его жертв. Вот это было бы правосудием! Пуля для садиста – подарок. И тех, кто ратует за отмену смертной казни, я бы тоже оставил на часок в уединении с родственниками и друзьями жертв безумных преступлений. На арабском Востоке ворам до сих пор отрубают руку, и воровства там практически нет. Вот это закон! Вот это я понимаю!

– Эй, ты, уродина со шрамом! Заткнись, а? Усладил мой слух, и хватит. Хорошенького понемножку. На-ка, лучше поговори с супругой. – Я толкнул Любовь Игнатьевну в сгорбленную спину. – Люба, попроси мужа поспешить со сбором денег. Можешь выпрямиться, небось спинка-то затекла? Вот, возьми трубку, побеседуй. Только по-быстрому, пока я добрый.

– Алло! Алло! – Любовь Игнатьевна поспешила выполнить команду «отомри», схватилась обеими руками за трубку и, чуть не плача, заголосила: – Умоляю тебя – собери скорее валюту. Ты знаешь, у кого здесь, в Москве, можно занять такую сумму. Пообещай вернуть через неделю под десять процентов. Тяжело, но мы поднимем. Поспеши, прошу тебя...

– Хорош! – Я отобрал у нее телефон. – Алло-о, урод?

– Да...

– Значит, как договорились – звонишь, собрав баксы. И не пытайся нас искать, понятно?

– Понятно.

– Тогда отбой! Крепко целую!

Закончив разговор, я сладко потянулся, зевнул и повернулся к женщине на сиденье рядом.

– Ну что, Любочка... – Я плотоядно улыбнулся. – Раздевайтесь.

– Что?! – Она округлила глаза, уставилась на меня, будто я попросил ее повеситься.

– Раздевайтесь, раздевайтесь! Ха-ха... – Я рассмеялся, почесал подбородок пистолетным стволом. – Неужели вам не хочется попробовать, какова на вкус первая любовь?

– Стас, вы...

Я заставил ее замолчать, уткнув пистолетный ствол в женскую щеку, всю в подтеках от туши.

– Снимай блузку и бюстгальтер, живо! А то осерчаю и сломаю шею, как тот китаец Захару.

Красивые глаза Любочки остекленели. Губы дернулись и сурово сжались. Дрожащими руками женщина расстегнула пуговицы на блузке. Путаясь в рукавах, стащила с себя тонкую материю. Торопливо согнула руки в локтях, повозилась с крючками-застежками бюстгальтера, обнажила грудь.

Грудь у нее была хороша, черт побери! Бледно-розовые большие соски. Манящая белизна не тронутой загаром бархатной кожи. Упруго-округлая, почти идеальная форма.

Любовь Игнатьевна взялась руками за поясок шортов.

– О, нет! Шорты снимать не нужно. Поднатужьтесь, пожалуйста, Любочка, и оторвите рукава блузки.

Ее глаза удивленно спросили «зачем?». А руки между тем разорвали дорогую ткань.

– Очень хорошо. Оторванные рукавчики, будьте любезны, отдайте мне. Ротик откройте... Нет! Нагибаться не нужно. Насчет Билла и Моники я пошутил.

Она открыла рот, и я, соорудив из одного рукава кляп, заставил Любовь Игнатьевну закусить его зубами. Другим рукавом обмотал нижнюю часть женского лица, фиксируя кляп во рту, и стянул импровизированный намордник узлом у нее на затылке.

– Повернитесь ко мне попкой, Люба. Руки за спину... Вот так...

Бюстгальтером я связал ее запястья за спиной.

– Вылезайте-ка из машины, Любочка, пока на шоссе штиль и затишье.

Нагнувшись, прижавшись телом к обнаженному телу женщины, я открыл дверцу с ее стороны. Любовь Игнатьевна, вроде бы невзначай, прижалась голой грудью к моей руке. Вот и пойми их, баб? Больше смерти боялась моей извращенной похоти и, нате вам, трется грудями. Что это? Обида отвергнутой самки? Или в последний момент Любочка решила, что совсем не помешает заняться со мною сексом? Соблазнить, а после обмануть... Черт ее знает.

– Вылезайте, Любочка. Вы очень красивы, но я не употребляю чужих жен. Свободных телок хватает.

Прихватив ключи и остатки разорванной блузки, вылез и я. Открыл багажник, пальцем поманил Любовь Игнатьевну.

– Люба, сейчас я помогу вам забраться в багажник... Опаньки... – Я подхватил ее на руки, уложил рядом с колесом-запаской. К счастью, в багажнике хватило места для женского тела. Остатками разорванной блузки я связал щиколотки стройных женских ног.

– Лежите смирно, Любовь Игнатьевна. Не дай бог вам пошуметь, ежели кто посторонний подойдет к машине. Для случайных свидетелей я шофер, одиноко скучающий за баранкой, пока обеспеченные господа гуляют по лесу в поиске грибов. В образе одинокого шофера я намерен пробыть вплоть до звонка вашего супруга, сообщающего о том, что он собрал выкуп за ваше нежное тельце. Понятно вам?