— Лови! — Крыса швырнул Самсонову свой револьвер с глушителем. Депутат рефлекторно, двумя руками, поймал оружие, неловко его облапив, смазав отпечатки пальцев китайца на рукоятке.

Крыса сидел на корточках подле трупа Павла, прижав ладонь к кулаку застреленного ученика, к кулаку, сжимавшему рукоять «стечкина», пристроив свой палец поверх указательного пальца Павла на спусковом крючке, направив ствол на Самсонова Анатолия Михайловича, некогда старпома с судна «Академик Келдыш».

— Ты!... Ты меня?... — округлил по-детски глаза Михалыч, удивляясь в последний раз, всей душой, подкупающе искренне. — Но почему?...

— В память о Павле Лыкове. Я ему обещал, — ответил Крыса, нажимая пальцем Павла на спуск.

Это правда, что за секунду умирания некоторые переживают другую жизнь. Ту, которую должны были прожить, но не получилось, не хватило мужества или веры в Бога...

Павел вновь увидел себя в тюремном дворе, в тени, в отдалении от других заключенных. Он и Крыса сидели на сложенных вчетверо циновках, разговаривали.

— И твоя надежда умрет вскоре. У тебя нет выбора, русский. Ты, нынешний, не сможешь, оставаясь спокойным внутренне, ломать людям кости, рвать им мышцы, пережимать вены. Тебе придется убить себя, продать душу. Найди ЦЕЛЬ, которая стоит души.

— Невозможно. Извини, такую ЦЕЛЬ я не смогу придумать. Что бы ни случилось — не смогу.

— Тогда, считай, ты уже труп.

— Хм-м... — Павел улыбнулся. — Ты же сам сказал только что — чтобы выжить, мне придется убить себя нынешнего. Получается, что я труп в любом случае. Куда ни кинь — всюду клин. Се ля ви...