Она плотно прикрыла входную дверь, повернула колесико французского замка, шагнула в сторону, к низкой тумбочке, на которую Липа положил пистолет. Дыхание ее было тяжелым и прерывистым, каждый шаг отдавался болью в левой половине грудной клетки.

Рядом с пистолетом лежала трубка сотового телефона, и Раиса Сергеевна с трудом поборола желание набрать номер такого же переносного аппарата Костика, сыночка, маленького любимого котеночка. Она знала, что звонить бессмысленно, ей ответит незнакомый чужой голос, ее реплики могут записать на магнитофон и тогда все усложнится. Пусть лучше никто не догадывается, где она и на что способна, пусть ее подозревают во всех совершенных убийствах, но только подозревают…

Пистолет был незнакомой ей системы – девятимиллиметровый «глок», принятый на вооружение австрийской армией в 1982 году. Пластмассовая ствольная коробка и малый вес наводили на мысль, что Липа не соврал и пистолет действительно газовый.

Раиса Сергеевна извлекла магазин, достала один из семнадцати патронов. Нет, патрон боевой, соврал-таки Липа. Быстро и ловко, секунд за десять, она разобралась с конструкцией. Уяснила для себя, что пистолет работает на принципе отдачи с коротким ходом ствола. Что ударно-спусковой механизм двойного действия позволяет вести стрельбу самовзводом. А первичное нажатие на спусковой крючок освобождает предохранитель. Пока руки необычайно проворно обследовали оружие, в голове складывались четкие, профессионально-конкретные комментарии.

Раиса Сергеевна поискала глазами свой целлофановый пакет с инструментами. Как и сумка, он во время схватки расстался с хозяйкой и белел сейчас в углу прихожей.

Из пакета она достала молоток. С пистолетом в правой руке и молотком в левой вошла в комнату, откуда все еще доносился размеренный храп с присвистом.

Надо отметить, что пистолет Раиса Сергеевна держала совсем не так, как это привыкли видеть теле– и кинозрители. Она плотно прижимала оружие к бедру, чуть ниже талии, так что ствол казался замысловатым аксессуаром брючного ремня, а согнутый локоть вооруженной руки прятался за спиной. Окажись в комнате какой-нибудь Жан Клод Ван-Дамм, и тот не смог бы лихим ударом ноги выбить пистолет из ее обманчиво хрупкой ручки.

В небольшой захламленной комнатушке, помимо обязательного стандартного мебельного набора (стенка, пара кресел, диван, стол), стояли еще и две раскладушки. На одной из них сладко спал, разметавшись, одетый в спортивный адидасовский костюм плохо выбритый молодой человек. От него тянуло запахом убойного перегара, на полу, рядом с изголовьем раскладушки, стояла пустая коньячная бутылка, валялась россыпь сигарет и дешевая разовая зажигалка.

Раиса Сергеевна на цыпочках подошла к спящему и с удовольствием констатировала, что он пребывает в том состоянии, которое в народе принято называть «из пушки не разбудишь». Спокойно положив иностранный пистолет на стол, она мягким толчком пальцев освободившейся руки повернула голову спящего набок. Голова ответила лишь изменением тембра храпа, в остальном же была покорна и покладиста, будто жила отдельно от тела. Осмелев, Раиса Сергеевна вытащила из-под щеки спящего сбившуюся с подушки некогда (очень давно) белоснежную наволочку, обмотала ею металлический параллелепипед молотка, хорошенько прицелилась и нанесла средней силы удар по так называемому заушному бугру сладко всхлипывающей головы. Молодой человек вздрогнул, выкрикнул нечто невразумительное, мышцы шеи напряглись ровно на тридцать секунд и снова расслабились. Он потерял сознание, так и не проснувшись.

Раиса Сергеевна улыбнулась удовлетворенно, бросила молоток на стол, прихватила пистолет – на всякий случай и, цокая каблучками, вышла из комнаты.

Картина в прихожей оставалась прежней – мертвый голый и тихо умирающий Липа. Вообще-то Липу нужно было бы добить, но она легкомысленно решила, что он и сам скоро загнется – вон какая лужа кровищи из-под него натекла…

В следующие пять минут Раиса Сергеевна успела сделать множество дел. Она выключила душ в ванной, смыла с лица капельки чужой крови, отмыла перчатки от подсыхающих кровавых пятен, привела в порядок волосы, положила под язык горошину валидола, перенесла свои вещи в комнату и достала из целлофанового пакета моток скотча.

Тело пребывающего в бессознательном состоянии молодого человека она с помощью скотча основательно зафиксировала на раскладушке. Раскинула его руки в стороны и, не жалея ленты, примотала запястья к металлическим трубкам примитивной лежанки. Ту же операцию проделала с ногами. Скотч надежно приковал щиколотки к матовой поверхности алюминия. Затем, воспользовавшись той же наволочкой, которая чуть раньше смягчила удар молотка, она соорудила кляп, разжала челюсти жертвы и, просунув в рот скомканную тряпку, обмотала нижнюю часть небритого лица липкой лентой скотча. Проверяя себя, она еще раз попробовала прочность крепления. Все хорошо, вырваться из этих пут не удалось бы и Арнольду Шварценеггеру. Осталось подождать несколько минут, пока связанный очнется.

Она придвинула продавленное кресло поближе к раскладушке, а стол притянула ближе к креслу, на уголке стола с педантичностью врача-хирурга разложила нехитрый инструмент: плоскогубцы, молоток, зажигалку, до того валявшуюся на полу, сюда же легли и ножницы из ее сумочки, те самые, которыми был убит господин Пауков. На краешек стола она поставила и предварительно открытый флакон дорогого одеколона из магазина «Мечта мужика», бросила россыпь подобранных с пола сигарет, положила пистолет.

Устало опустившись в кресло, достала из сумочки уже полупустую упаковку валидола. Еще один шарик лег под язык. Она откинулась в кресле, расслабила мышцы. Сердечная боль медленно уходила, и, торопя ее уход, Раиса Сергеевна обстоятельно помассировала мизинец левой руки пальцами правой. Этот простейший прием самотерапии она вычитала из книг, часто им пользовалась, и он неизменно помогал.

Молодой человек, привязанный к раскладушке липкой лентой, зашевелился, замычал.

«Во время дознания нужно быть жесткой и безжалостной, как учили. – Она настраивалась на работу. – Как показали последние часы, я еще многое помню и многое умею. И нервишки в порядке, и актерствовать не разучилась, и тело помнит почти все… Нужно вселить в допрашиваемого животный ужас перед моей особой, предстать перед ним этакой демоницей, исчадием ада… А, собственно, кто я сейчас, как не исчадие ада?!. А ну-ка, стоп! Отставить сопли, как говорил Рыжий! Отставить сентиментальность! Забыть привычки и пристрастия бухгалтерши из сберкассы! Вычеркнуть из жизни годы, проведенные за швейной машинкой! Я – Рысь, у меня нет нервов, страха и сострадания. Моя мораль – целесообразность, а моя цель оправдывает любые средства! Меня так учили, я – Рысь!»