Он прекрасно понимал, чем вызвано воодушевление и великодушие этих, еще недавно ожесточенных, одетых в панцирь ненависти людей. Конечно, прелесть Анжель, конечно, освобождение красавицы рыцарем – пусть не в бою, а за карточным столом, – все это не могло не тронуть душу французов, столь неравнодушных к самомалейшей любовной истории. Однако здесь главным было торжество над Лелупом, который всегда воплощал для простых армейских чинов как бы всю старую гвардию с ее наглой, беспардонной заносчивостью, а через это – все приближенное к Наполеону, все то, что завлекло их ослепительной мечтой, одурманило жадностью ум и сердце, превратив мирных крестьян, пекарей, возчиков, каменотесов, строителей, мещан в банду оголтелых грабителей и убийц – а потом обмануло, бросило на произвол судьбы в этих бескрайних враждебных просторах.

Оливье встряхнулся, отгоняя грустные мысли, и увидел, что цветов в руках Анжель стало гораздо больше, ибо почти каждый последовал примеру Гарофано. Теперь у нее был почти настоящий букетик новобрачной, да и Оливье почувствовал себя истинным женихом, когда, под хор приличных и не очень приличных пожеланий (так ведь принято на свадьбах!), за ними плотно задернули занавески. Он опустился на пышное ложе, осторожно увлекая за собою Анжель.

О господи, наконец-то он смог обнять ее! Но Оливье лежал, затаив дыхание, боясь поднять руку, всем существом своим ощущая напряженную тишину, воцарившуюся за занавесями: весь блокгауз прислушивался, ожидая звука их первого поцелуя. Но сегодня бог любви, на малое время восторжествовавший над богом войны, наделял грубых вояк невиданной деликатностью, а потому, словно по мановению дирижерской палочки, блокгауз вдруг зашатался от слитного, оглушительного храпа.

«Вот дают!» – подумал часовой, помнивший артподготовку при Шевардине, но уверенный, что и она звучала тише.

Оливье чуть не рассмеялся. Он любил сейчас этих людей – любил больше всего на свете, до слез, он готов был выскочить к ним и кричать, что они его лучшие друзья, что он готов жизнь отдать за каждого из них… Дружеские чувства настолько его переполняли, что он едва не забыл, чем, собственно, вызвана деликатность обитателей блокгауза. Вовремя спохватившись, Оливье с трудом удержался, чтобы не запеть от счастья: да ведь в его объятиях та, о которой он мечтал! Изнывал в мечтах!

Рванулся к ней – и ощутил ладонями неостановимую дрожь, сотрясавшую Анжель. Она отпрянула, напряглась… Но то была не дрожь страсти, понял приунывший Оливье. Она боялась, смертельно боялась. «Так ли она встречала Лелупа?» – ревниво подумал он, но тут же и устыдился сам себя. Да ведь в Лелупе все и дело! Для нее сейчас кончилось кратковременное романтическое опьянение, подступила трезвость ощущений: владелец сменился, но хочет он от новой вещи того же, что и прежний. Ах, скотина Лелуп, что же он сделал, что он сделал, если эта созданная для любви красавица так боится любви! Почему-то Оливье чувствовал: прояви он силу, потребуй того, что принадлежало ему по праву выигрыша, – и Анжель покорно примет его, стиснув зубы.

Вот именно! Стиснув зубы от ненависти!

«Ну уж нет, – мысленно шепнул он богу любви, который с усмешкою парил над этим диковинным ложем. – Ну уж нет!»

Осторожно ослабив объятия, Оливье перевернулся на спину и тихонько сказал:

– Ты устала. Поспи сначала, хорошо? – И задышал ровно, с присвистом, как будто и его сморил неодолимый сон.

Он слышал, как Анжель прерывисто вздохнула (облегчение, с которым она перевела дух, больно резануло его по сердцу!), потом немного повозилась, сжимаясь клубком, подтягивая колени к груди, – и уснула, однако, прежде чем погрузиться в блаженный сон, тихонько подсунула доверчиво раскрытую ладонь под плечо Оливье.

Он сглотнул подкативший к горлу комок и закрыл глаза, чтобы сдержать невольные слезы. И не заметил, как тоже уснул.

Несколько дней спустя, туманным пасмурным утром пятнадцатого ноября, Анжель стояла рядом с Оливье и Гарофано на невысоком, кое-где поросшем чахлым лесом холме и смотрела на серую реку с бурным течением, по которой неслись громадные льдины. Между ними лавировали, чудом удерживаясь на ногах, какие-то люди, и даже издалека было видно, что лица их такие же серые, как ледяная речная вода. Хоть двигались они очень медленно, едва одолевая бег воды, однако неустанно пытались укрепить козлы, которые то и дело подламывались, и установить новые и новые подмостки, как ни трудно было утвердить их на дне. Другие солдаты настилали сверху доски, но доски то и дело разъезжались, козлы вновь падали, грозя обрушить и самый мост, по которому двигалась длинная вереница пеших и конных, повозок и карет, пушек и телег маркитанток – то переправлялись через Березину остатки французской армии.

– Понтонеры, – прохрипел Гарофано и сотворил крестное знамение. – В воде! В такой лютый холод! О Пресвятая Мадонна, да ведь все они станут жертвою своего самоотвержения! Они уже мертвецы, мертвецы, которые пытаются спасти армию…

– Мы тоже скоро станем мертвецами, если не переправимся через этот мост сегодня же, – перебил его угрюмо Оливье.

– Жаль, не удалось пристроиться в хвост императорским полкам! При них тут хотя бы относительный порядок. – Он кивком головы указал на стройные ряды, чинно переходившие по мосту.

– Старая гвардия! – мечтательно протянул Гарофано. – «Московские купцы», голубчики! Ей-богу, ежели был бы мост на тот свет, они и по нему маршировали бы, как на параде! Нет, это не про нас. А вот наш друг Лелуп наверняка топает сейчас со своими товарищами – кум королю. Слышь, – обернулся он к Анжель, – не подбросила бы карту Оливье – уже была бы сейчас на том берегу!

– Если бы Лелуп раньше не сбросил ее прямиком в Березину! – сердито пихнул его в бок де ла Фонтейн, ревниво поглядывая на Анжель, но она так вздрогнула, с таким непритворным ужасом принялась вглядываться в ряды шедших по мосту, что от сердца отлегло, и молодой француз, свесившись с коня, нашел холодные пальцы Анжель и поднес их к губам.