Шрифт:
– Ну вот еще! – так же делано обиделся Сен-Венсен. – Я тебе не уступлю!
– Никто никому не будет уступать! – умиротворяющим тоном проговорила графиня. – Вы ляжете втроем на ковре – и наша русская бабочка будет порхать с одного на другого, как с цветка на цветок.
– Со стебелька на стебелек! – поправил, усмехнувшись, Моршан – и так внезапно и сноровисто вздернул платье и сорочку Ангелины вверх до пояса, что она даже не успела вскрикнуть.
Сен-Венсен живо расстегнул штаны и повалился на ковер, дурашливо хихикая и задирая ноги. Ламираль помирал со смеху, глядя на причуды приятеля, и никак не мог справиться с пуговицами штанов. А Моршан тем временем бесцеремонно шарил по телу Ангелины, хрипло бормоча какие-то непристойности.
– Остановитесь, господа! Остановитесь! – послышался резкий, с командирскими интонациями, голос мадам Жизель, и Ангелина, как ни была ошеломлена происходящим, поразилась той власти, которую эта женщина имела даже над опьяненными желанием мужчинами. Сен-Венсен приподнялся, Ламираль оставил возню с пуговицами, а Моршан так вовсе отпустил Ангелину – и она неминуемо упала бы, словно тряпичная кукла, не окажись рядом Фабьена, который успел подхватить ее и усадить на диванчик. От прикосновения этих дружеских рук, так надежно обнимающих ее, стало чуть легче. Фабьен не покинет ее. Но что он может сделать для ее спасения?
– Одну минутку, господа, – говорила между тем мадам Жизель. – Вы-то люди светские, искушенные в подобных забавах, а вот наша дебютантка, кажется, не поняла моих намеков и не все знает о том спектакле, где ей предстоит играть. Она уже усвоила роль, видела партнеров и декорации, однако ей неведомо самое главное…
Она обернулась к Ангелине, и та изумилась той ненависти, что сверкнула в агатово-черных, прекрасных очах мадам Жизели.
«Что?.. Что еще, какое испытание вы уготовили мне?» – хотела спросить Ангелина, но даже не смогла шевельнуть пересохшими губами. Впрочем, графине вопросы были ни к чему.
– Ты знаешь, что у этой пьесы будут зрители, – промурлыкала она со сладчайшей улыбкой, словно сообщала невесть какую приятнейшую новость, и, подойдя к гобелену, изображавшему пасторальную сцену на зеленом лугу, приподняла его край… за которым открылась комната, полная людей.
В первое мгновение показалось, что они все здесь, рядом и, стоит крикнуть, сейчас же ворвутся сюда, чтобы помочь Ангелине, спасти ее… но тут же она уловила тусклый блеск толстого стекла и поняла, что это гости графини, отдыхающие после бала в маленькой гостиной, которая отделена от другой комнаты стеклянной стеною. Точь-в-точь как в тех домах в Париже, о которых рассказывала мадам Жизель!
Ангелина зажмурилась, как бы защищаясь от страшной догадки. Так вот почему графиня завела эти непристойные разговоры! Она решила устроить для своих гостей такое же бесовское развлечение!
Но нет. Это же глупо. Ангелина чуть приободрилась и с надеждою открыла глаза, готовая к борьбе. Разве могут благородные люди, увидев, как девушку из знатной семьи насилуют трое негодяев, оставаться равнодушными, не прийти на помощь?!
А вдруг зрители решат, что Ангелина сама пришла сюда – и она будет опозорена навеки! И что бы она ни говорила потом, как бы ни объясняла: мол, ее завлекли обманом, опоили, одурманили, – ничто не поможет!
Прижав руки к горлу, почти не дыша, Ангелина всматривалась в лица зрителей, еще не знающих, что им предстоит увидеть, беззаботно болтающих и смеющихся, – и отчаяние леденило ей душу. Как на подбор, здесь были собраны самые недостойные, никчемные из нижегородского общества. Все сплошь или недоброжелатели ее деда, или просто люди злобные, завистливые, известные своим злоречием. От них не жди пощады! Чужая беда для них – награда!.. А когда Ангелина разглядела в этой компании Нанси Филиппову, все ее существо невольно исторгло сдавленное, хриплое рыдание. Нанси терпеть ее не может, Нанси жизнь посвятит, чтобы ее пуще опозорить! Нанси загубит ее навеки!
Ангелина повела безумными глазами, силясь отыскать хоть намек на спасение, и содрогнулась, встретив усмешку мадам Жизель. Так могла бы улыбаться змея за мгновение до того, как вонзить смертоносное жало в тело своей жертвы. И Ангелина поняла, что графиня по ее лицу, как по раскрытой книге, прочла все ее надежды, и ужас, и отчаяние, и понимание полной безнадежности… Ангелина все смотрела, смотрела в эти черные глаза, торжествующие, горящие – глаза победительницы!
– Застегните штаны, господа! – опустив край гобелена, скомандовала мадам Жизель с грубой прямотою армейского капрала. – Представление отменяется. Девочка все поняла, не так ли?
Ангелина тупо моргнула, не зная, что сказать, но Фабьен стиснул ее руку, и, повинуясь этому безмолвному приказу, она кивнула:
– Да… да, поняла! Вы отпустите меня? Я могу уйти?
– Не прежде чем дашь слово молчать! – произнесла мадам Жизель, и вконец ошеломленная Ангелина всхлипнула в ответ:
– Нет, нет, я никому не скажу… Как я могу… это же позор, позор!
– Не реви! – прикрикнула мадам Жизель. – Ты должна дать мне клятву, что не обмолвишься ни словом не только о них, – она мотнула головой в сторону мужчин, – но и о тех «трех бабах», а главное… – она многозначительно помедлила, – о маркизе д’Антраге!