– Надеюсь, вы не собираетесь ловить ее на слове?

– Естественно, собираемся.

– Не будете играть, получите десять процентов выручки.

– Нет, мы сыграем.

– Черт, что за ерунду она затеяла? Ладно, двадцать процентов.

– Нам необходимо выступить.

– Сто десять процентов. Это мое последнее слово.

Он смеется.

– Я серьезно. Придет человек сто, вход – пятерка с носу, то есть я предлагаю вам пятьсот пятьдесят фунтов. Все эти деньги я готов отдать за удовольствие не слышать вас.

– Роб, мы лучше, чем ты думаешь.

– Не верю. И послушай, Барри. Придут Лорины сослуживцы, люди, у которых дома собаки, дети и пластинки Тины Тернер. Как вы с ними уживетесь в одном подвале?

– Это пусть они с нами уживаются. И между прочим, мы уже больше не называемся «Барритаун». Ребятам надоело, что я Барри из «Барритауна». Мы теперь «СДМ». «Соник Дэс Манки». [110]

– «Соник Дэс Манки»…

– Как тебе? Дик одобрил.

– Барри, ты же давно разменял четвертый десяток. Ради самого себя, ради своих друзей, ради своих мамы с папой ты не должен петь в группе с таким названием.

– Ради себя, Роб, я должен дойти до самого предела, а наша группа как раз и доходит до предела. И даже дальше идет.

– Вот именно, если попадетесь мне на глаза в пятницу вечером, обещаю устроить вам что-нибудь совсем уж запредельное.

– Этого-то мы и хотим. Отклика. А если Лорины буржуи-адвокаты станут воротить нос, так и шли бы они… Пусть побесятся – найдем на них управу. Мы готовы ко всему. – Он издает смешок, который по наивности считает демоническим.

Кое-кому вся эта история могла бы показаться весьма забавной. Кое-кто сделал бы из нее анекдот, повторяя его слово в слово даже при виде разносимого вдребезги клуба, даже при виде того, как толпа рыдающих адвокатов ломится к выходу, брызжа кровью из ушей. Я отношусь к этой истории по-другому. Я сворачиваю ее в тугой клубок нервозного страха и от греха подальше прячу у себя в потрохах, где-то между пупком и задним проходом. Но даже Лора не видит повода для беспокойства.

– Это только для первого раза. И потом, я сказала, что выступление продлится максимум полчаса. А то, что пара моих приятелей сбежит, так ничего страшного – все равно они не смогут каждую неделю звать бэбиситтеров.

– Сама знаешь, мне надо заплатить аренду. А еще за квартиру…

– Все уже сделано.

От одной этой коротенькой фразы что-то у меня в голове перещелкивает. Я вдруг умолкаю. И дело не в деньгах, а в том, как она обо всем умеет позаботиться: просыпаюсь я тут как-то утром и вижу, что она роется в моих синглах, отбирая из них те, что, как она помнит, я когда-то крутил, и складывает их в специальные сумки, которые я раньше носил с собой в клуб, а потом они много лет пылились в шкафу. Она поняла, что, не получив пинка под зад, я с места не двинусь. А еще поняла, как счастлив я был, занимаясь всем этим. И с какой стороны ни посмотреть, вывод напрашивается только один: что бы она для меня ни делала, она делает это из любви ко мне.

Я уступаю порыву, который в последнее время усиленно давил в себе, и обнимаю ее.

– Извини, я веду себя как дурак. На самом деле я ценю все, что ты для меня делаешь, и знаю, ты делаешь это из лучших побуждений, и я тебя люблю, хотя по мне сразу и не скажешь.

– Все нормально. Да вот только ты вечно какой-то дерганый.

– Знаю. Но сам не понимаю отчего.

Если бы мне пришлось-таки высказать догадку, отчего я такой дерганый, я свалил бы все на не самое приятное ощущение – ощущение того, что я попался. Мне, в некотором смысле, было бы уютнее не чувствовать себя так прочно привязанным к ней; мне было бы уютнее, если бы все те радужные предчувствия и сладкие предвкушения, какие бывают в пятнадцать, двадцать и даже двадцать пять лет, когда ты уверен, что в любой момент у тебя в магазине, офисе или на дружеской вечеринке может возникнуть совершеннейшее в мире создание… если бы все это по-прежнему оставалось где-нибудь тут, спрятанным в заднем кармане штанов или нижнем ящике стола. Но нет, похоже, все в прошлом – от такого кто угодно станет дерганым. Мы с Лорой теперь одно, и бессмысленно притворяться, что это не так.

Я знакомлюсь с Кэролайн, когда она приходит брать у меня интервью для газеты, и сейчас же, не мешкая, еще пока мы стоим у барной стойки и ждем заказанных напитков, влюбляюсь в нее. Сегодня, впервые за лето, жарко, и мы садимся за столик на тротуаре и смотрим на проезжающие мимо машины. У нее розовые щеки, а одета она в бесформенный сарафан и громоздкие ботинки – на ней этот наряд почему-то смотрится по-настоящему красиво. Впрочем, сейчас я готов влюбиться в кого угодно. Это из-за погоды – из-за нее я чувствую себя так, будто куда-то исчезли все те отмершие нервные окончания, которые мешали остроте чувств, да и, с другой стороны, как можно не влюбиться в девушку, пожелавшую взять у тебя интервью для газеты?

Она пишет для «Тафнелл паркер», одного из тех бесплатных, напичканных рекламой изданий, что подсовывают вам под дверь, а вы их отправляете прямиком в помойку. Собственно, она студентка, изучает журналистику, и это у нее такая практика. Она говорит, что главный редактор не уверен, нужна ли ему ее статья, поскольку он не слыхал ни о магазине, ни о клубе, и к тому же Холлоуэй находится на самой границе не то округа, не то прихода, не то района их охвата, или как это у них называется. Но Кэролайн захаживала в старый «Граучо», и ей там нравилось, поэтому она решила сделать нам рекламу.