Я упорно ходила за ним по пятам, хоть это и было жутко утомительно. Максик носился по всему дому, кидался то туда, то сюда, бегал вверх и вниз по лестнице и вообще бесился. Пытался карабкаться на маму, бодал головой бабушку, дергал меня за волосы, щипал Виту. Опрокинул пакет с кукурузными хлопьями, облился соком, споткнулся о пылесос и поднял визг до небес — но он не вынимал из носка коричневый фломастер и ничего не рисовал.

Я терпеливо выжидала. Максик отправился в туалет. Я поднялась за ним и стала караулить у двери. Я ждала, ждала, ждала… Правду говорила бабушка, Максик в последнее время очень уж подолгу заседает в уборной.

Мне уже и самой понадобилось туда зайти. Да и надоело ждать. Я постучалась в дверь:

— Максик! Выходи, ты, наверное, уже закончил свои дела.

— Уйди, Эм, — ответил Максик из-за двери.

— Максик, ты там сидишь уже пятнадцать минут. В чем дело? Живот разболелся?

— Нет! Канай отсюда! — заорал Максик.

Он знал, что так говорить не полагается. Это выражение он подхватил из какой-то телепередачи, бабушку оно просто из себя выводило.

— Никуда я не собираюсь канать. Сам выходи оттуда! — Я выдержала паузу и зашипела в замочную скважину: — Я знаю, чем ты там занимаешься!

— Не знаешь! — Но в голосе Максика звучал страх.

— Выходи, не то расскажу маме, — пригрозила я.

Максик затих. Потом вдруг отпер дверь и вышел.

Тебе же не разрешают запираться, — сказала я. — Вдруг замок заест?

— А я тогда выпрыгну в окошко, — сказал Максик. — Вот так!

Он запрыгал по коридору, словно гигантская лягушка. Прыгал он как-то неуклюже, придерживая руками футболку на груди. Все ясно — он что-то прячет.

Я ему немножко подыграла, тоже стала прыгать по-лягушачьи. Максик радостно заквакал, потерял равновесие и покачнулся, взмахнув руками. Я воспользовалась случаем, сунула руку ему под футболку и выдернула… большущий комок мятой розовой туалетной бумаги!

—Фу!

Я тут же его выронила.

— Не трогай, не трогай, не трогай! — заорал Максик как резаный, хотя я ее уже потрогала.

— Максик, что это еще за игры? Использованную бумагу бросают в унитаз, а не прячут за пазуху!

Он потянулся к бумаге, я перехватила его запястья.

— Отдай! — ревел Максик.

— Она же грязная! — вопила я.

Но тут я пригляделась и поняла, что бумагу использовали совсем не в том смысле, как я подумала. В этой куче было, наверное, штук двадцать отдельных квадратиков туалетной бумаги. На каждой были нарисованы какие-то каракули коричневым фломастером. И не просто злобно начирканы кое-как, не то что раньше. Их выводили медленно и аккуратно, ровными строчками, как будто настоящие буквы, и каждый квадратик был заполнен ими сверху донизу. А вместо подписи на каждом стояла корявая буква "М", означающая «Максик», и целый ряд кривоватых сердечек.

— Так это письма, Максик!

Я отпустила его и стала разглаживать бумажные квадратики.

— Отдай! — Максик стукнул меня.

— Кому ты пишешь, Максик? — спросила я, хотя, конечно, и сама знала.

— Заткнись, Эм! — взвился Максик.

— Эмили, что ты делаешь с братом? — крикнула снизу бабушка.

— Ничего я с ним не делаю, бабуля. Просто сунула ему голову в унитаз, прочищаю трубу! — крикнула я в ответ.

— Что?! — завопила бабушка.

— Шучу, шучу, бабушка. Просто мы тут с Максиком кое-что выясняем, только и всего.

Я встала на колени перед Максиком, нос к носу.

— Ты пишешь папе, да, Максик? Ты его ничуточки не забыл. Просто тебе не хочется о нем говорить, потому что это больно, так?

— Нет, нет, нет! — ответил Максик, но по щекам у него уже текли большущие слезы.

— А что ты ему пишешь? Ты просишь его вернуться?

— Я пишу, что буду большим и храбрым, если он вернется, — прорыдал Максик.

— Папа тебя любит таким, какой ты есть — маленький и глупый.

Я изо всех сил его обняла. Он сначала вырывался, потом прижался ко мне, потерся лохматой макушкой о мою шею.

— Я ему написал миллионы писем.

— Куда же ты их потом дел?

— Отправил по почте. Опустил в почтовый ящик около магазина, как полагается. Бабушка смотрела в другую сторону, — гордо объяснил Максик.

Я представила себе почтовый ящик, набитый обрывками туалетной бумаги, и сама чуть не заплакала.

В школе на занятиях по технике нас учили составлять электрические цепи.

— Вот хорошо! — сказала бабушка. — Во всем доме хорошо бы заменить проводку, а денег нету. Может, ты для нас это сделаешь, Эм?

На самом деле она говорила не всерьез. Это она так иронизировала.

Наша учительница, миссис Маркс, предложила нам нарисовать лицо клоуна с бантом вместо галстука и носом-лампочкой, который будет зажигаться, если замкнуть цепь.

— Давайте не будем рисовать дурацкого скучного клоуна, — уговаривала я Дженни с Ивонной. — Нарисуем лучше Балерину, а вместо носа поставим розовую лампочку!

— У тебя уже сдвиг на почве этой чертовой оленихи, — сказала Ивонна.

Мои истории про Балерину ее уже достали.