– Ты меня этим не напугаешь, – поморщившись, сказал капитан Дубяга. – Я не из слабонервных. На суде будешь рассказывать, какой ты афганский герой.

– Я никому ничего не собираюсь рассказывать, – твердо сказал Константин. – Верю я в бога или не верю, это мое личное дело. Оно не касается ни вас, ни судьи.

Дубяга встал из-за стола, подошел к двери, выглянул в коридор. Подозвав к себе конвойного, он что-то тихо сказал ему на ухо, после чего обратился к обвиняемому:

– Все, Панфилов, разговор по душам закончен. На выход.

На сей раз его повели в противоположную сторону, по другому коридору, затем по металлической лестнице наверх, на второй этаж.

Константин понял, что все это неспроста. Его переводят в другую камеру. И кем окажутся соседи – одному богу ведомо. Нет, пожалуй, еще известно капитану Дубяге.

Камера, как ни странно, оказалась пустой. Это было довольно просторное помещение с нарами для шестерых человек, краном с почерневшим умывальником в углу, у двери, и толканом под ним, вмурованным в цементный раствор растрескавшимся унитазом. На цементном полу виднелись темные засохшие пятна.

К тяжелому смрадному запаху камер СИЗО Константин уже привык. Но здесь пахло как-то по-особенному тяжело – даже несмотря на отсутствие обитателей. В воздухе витало нечто, напоминавшее ароматы военно-полевого госпиталя – медикаменты, гниющие раны, хлорка.

Константин выбрал нары в углу, поближе к расположенному под самым потолком маленькому зарешеченному окошку. Оттуда хоть немного тянуло свежестью.

Он скинул с себя куртку, свернул ее валиком и подложил под голову. Деревянный настил был, конечно, не самым удобным местом для отдыха, но даже здесь Константин чувствовал себя уютнее, чем в кабинете для допросов.

Жаль только, курить нечего. Отсутствие табака причиняло временами почти физическую боль.

Вот и сейчас, провалявшись несколько минут, Константин встал и принялся расхаживать по камере от стены к стене. Хоть бы какой бычок завалящий попался…

На всякий случай он даже обшарил доски на всех нарах. Но никто из прежних обитателей не позаботился о тех, кто придет после них.

Человека, знакомого с тюремными нравами, это по меньшей мере должно было насторожить. В нормальных хатах под неплотно пригнанными досками нар или за фанычем-бачком всегда можно найти окурок, пару спичек или даже иголку со стержнем от шариковой ручки. Здесь же ничего не было.

Разгадка была проста – Константин попал в пpесс-хату. Узнал он об этом очень скоро. Не прошло и четверти часа, как двери камеры распахнулись, и через порог уверенно шагнул громила под два метра ростом, всем своим видом напоминавший портового грузчика.

На нем были расползшийся в плечах по швам пиджак, пузырящиеся на коленях брюки, тяжелые стоптанные ботинки. На груди, под расстегнутой рубашкой, виднелась грязная майка, едва-едва прикрывавшая синие надписи – татуировки. Исколотые синими перстнями пальцы новый сокамерник Константина держал растопыренными в разные стороны.

После того как за спиной громилы с грохотом захлопнулась металлическая дверь, он с хозяйским видом прошелся по камере и остановился перед Константином.

– Шибзик, ты че на мой самолет залез?

«Еще один, – подумал Константин. – Они все, что ли, такие, или их капитан Дубяга для меня выбирает?»

– Что?

– Ты че, глухой или первоход? Музыки не понимаешь? Вали отсюда.

– Здесь места хватает, – стараясь сдерживаться, сказал Константин.

– Чего? – Громила едва не задохнулся от возмущения.

Ввязываться во вторую за день драку Константину вовсе не хотелось. Не говоря ни слова, он слез с нар, забрал куртку и пересел в противоположный угол. Новый сокамерник проводил его таким злобным взглядом, что Константину на мгновение показалось, будто его подталкивают в спину.

Громила сбросил с себя пиджак, рубашку и демонстративно поиграл мощными бицепсами. Все его тело было украшено татуировками. Они начинались в виде перстней на пальцах, продолжались на предплечьях, плавно переходили на руки выше локтей, плечи и буйно расцветали на груди и спине.

Из того, что успел увидеть Константин, ему особенно бросились в глаза несколько росписей. На предплечье левой руки была изображена ладонь, сжимавшая нож с длинным лезвием. С запястья этой ладони свисали кандалы с оборванной цепью. На плече красовалась еще одна татуировка с ладонями. Две закованные в кандалы руки бережно держали розу.

На другом плече была выколота решетка с кинжалом и веткой розы. Решетка состояла из трех продольных и трех поперечных прутьев. Над правой грудью художник-татуировщик потрудился особенно тщательно. Здесь можно было увидеть и женскую голову, и шприц с ампулами, и карты, и денежную купюру, и бутылку с рюмкой. Поверх этой татуировки был изображен кинжал.