Подхватив фонарь, Кремер понуро побрел обратно к коттеджу. В полностью разгромленном доме сохранилось не так-то много целых вещей, но электрическое освещение работало. Кремер поднялся на второй этаж, порылся среди обломков, о которых нельзя было с уверенностью сказать, какой именно предмет мебели они составляли раньше, и нашел-таки под опрокинутым корпусом телевизора раздавленную пачку «Мальборо». Он закурил, сел в кресло. В поле зрения попала початая бутылка коньяка. Надо же, уцелела каким-то чудом… Он взял бутылку, отхлебнул прямо из горлышка.

Так он сидел и пил до рассвета, перебивая вкус коньяка сигаретным дымом. Опьянение не приходило, только усиливалась мерзкая тяжесть в голове и на сердце.

Утром он покинул коттедж и добрался до застрявшей в кустарнике «Лады-Феррари». Поехал домой, по пути купил две бутылки виски. Он сознавал, что не пьянствовать нужно, а все силы бросить на поиски выхода из положения, собраться, приказать себе, заставить себя поверить, что выход есть…

И вместо этого он сидел на диване и пил виски, даже не заперев дверь.

К полудню он так и не опьянел, но, утомленный до предела, свалился, не допив очередной рюмки, в каком-то странном, подвешенном в пустом пространстве состоянии не то забытья, не то все-таки сна…

Кремер с трудом разлепил склеившиеся веки. Некоторое время он не мог вспомнить, не только где он находится, но и как его зовут. Потом память вернулась разом, будто обрушилась ударом парового молота. В глазах роились черные точки, ломило в висках. Он огляделся, с усилием ворочая неподъемной головой, схватил с тумбочки недопитую рюмку, опрокинул в рот. Наполнил снова и отправил следом, вдохнул во всю ширь легких, медленно выдохнул.

– Так, так, – прозвучал откуда-то из угла ироничный голос. – Воскрешение Лазаря. И стал свет; и сказал он, что это хорошо…

Кремер направил взгляд в сторону голоса. В кресле у окна сидел полковник Горецкий.

– Стас? – выдавил Кремер сквозь свинцовые губы, едва справляясь с чугунным языком. – Как ты сюда…

– А у тебя открыто было.

Кремер приложил руку ко лбу, дабы хоть немного умерить болезненную пульсацию.

– Ну, ты уже в состоянии беседовать? – спросил полковник, подходя ближе. – Между прочим, битый час тебя жду. Попробовал растолкать, да где там…

– Я в норме, – неубедительно соврал Кремер. – Дай сигарету.

Горецкий воткнул ему в губы сигарету и щелкнул зажигалкой. Кремер затянулся, но вместо вкуса табачного дыма почувствовал нечто вроде того, что чувствуют, когда рот набивают ватой.

– Тьфу, – сказал он. – Гадость какая… Слушай, почему ты здесь?

– Я принес тебе документы Шлессера.

– Что?..

Полковник достал из кармана бумаги и положил на тумбочку.

– Вот.

– Ты уже… Успел сделать фальшивку? Так быстро?

– Нет, это подлинные документы Шлессера. Можешь отдать их Чарскому.

– Ничего не понимаю. – Кремер поморщился от головной боли. – Почему?

– Потому что это лабуда, Андрей.

– Лабуда?

– Филькина грамота. Бред сивой кобылы. Белиберда. Как хочешь называй, суть от этого не изменится.

Кремер пытался собрать осколки раздробленного сознания воедино. На помощь была призвана новая рюмка виски, и она справилась с порученным заданием – из состояния развинченности Кремер постепенно выбирался.

– Излагай, – сказал он.

– Когда я доставил нашим специалистам документы Шлессера, они уже закончили работу по объекту в Новинске и по другим имеющимся материалам. Они пришли к единому мнению, так что на документы им довольно было только взглянуть.

– Прямо-таки только взглянуть… И все?

– Ну, не так вот сразу, конечно… Но они сделали выводы.

– И каковы же их выводы?

– В подробностях, вместе со всем остальным, это составляет несколько томов, но вкратце я тебе расскажу. Эти документы представляют собой…

– Подожди, – прервал его Кремер. – Не надо и вкратце.

– Почему?

– Потому, что я не хочу ничего знать об этих документах – сейчас, перед встречей с Чарским. Ведь неизвестно, как оно все там обернется…

Глядя на Кремера, полковник задумчиво покачал головой.

– Что ж, Андрей… Может быть, ты и прав. Хотя должен признаться, я бы на твоем месте…

– Вот и хорошо, что каждый из нас на своем месте. Значит, лабуда?

– Именно так.

– Чертовщина какая-то… Они уверены, академики твои?