– Здравствуй, Георгий, – почти официально сказала она.

– А где Юлька? Почему она так долго не писала? – осматриваясь, спросил Плескачев.

В последнее время письма от девушки не приходили. По молодости лет Плескачев хотел было разобидеться, но потом трезво рассудил, что так себя вести может только желторотый птенец, не знающий жизни. А настоящий мужик должен за свое счастье бороться и, если надо, даже драться.

Вместо ответа тетя Вера горестно вздохнула, стряхнула с ладоней прилипший мусор, после чего отворила дверь:

– Пойдем в дом, Георгий. Нехорошо гостя на пороге держать.

Хозяйка дома заметно осунулась, побледнела и очень сильно постарела. Плескачеву показалось, что тетя Вера даже ростом стала меньше. От шустрой женщины, успевавшей делать несколько дел одновременно, не осталось и следа. Теперь перед ним была утомленная жизнью старуха, передвигающаяся шаркающей походкой. Тем не менее он и глазом не успел моргнуть, как хозяйка накрыла стол, застеленный ветхой клеенкой с изображением аляповатых цветов. На стол она поставила бутылку «Гжелки» и две стопки с золотыми ободками по краям.

– Юлька-то где? – предчувствуя беду, повторил вопрос Плескачев.

Разливая водку по стопкам, женщина ответила тусклым надтреснутым голосом:

– В больничке наша Юлечка. Увезли ее, родимую, в Москву.

От волнения у гостя пересохло в горле. Плескачев слишком долго ждал этой встречи, и новость подействовала на него ошеломляюще.

– Что случилось? – спросил он.

Тетя Вера довольно долго молчала, собираясь с силами для рассказа. В уголках ее глаз скопились слезы, которые она непроизвольно смахивала рукой. Наконец она заговорила:

– Юлька прежнюю работу бросила. Устроилась на аэродроме работать. Там и зарплата повыше, и платят без задержек. А так что, цельный день на улочке топчешься с этим мороженым. Пьянчуги разные пристают. Не работа, а одно наказание.

Стараясь не пропустить ни единого слова, Плескачев уточнил:

– В аэропорту место получила?

– Нет. У ваших, военных, – посмотрев с невольным укором на гостя, ответила тетя Вера.

Моздокский военный аэродром, бывший крупнейшей авиабазой на всем Кавказе, младший сержант Плескачев хорошо знал. Тут базировалась и штурмовая авиация, и вертолетные соединения. Но, кроме всего прочего, Моздокский аэродром был крупнейшим перевалочным пунктом на пути в Чечню. Сюда прибывали грузы, личный состав частей, принимающих участие в «контртеррористической операции». Кроме того, аэродром был крупнейшим работодателем для местного населения, страдающего от безработицы и безденежья.

– Понятно, – кивнул младший сержант, пытаясь сообразить, как может быть связана болезнь любимой девушки и новое место работы.

Хотя гость не прикасался к еде, выложенной на тарелки, сердобольная хозяйка, справившись с первоначальным волнением, пододвинула поближе миску с домашними соленьями. В иной ситуации младший сержант, которому осточертела казенная пайка, смел бы эти деликатесы в мгновение ока. Но сейчас Жора сидел с каменным выражением лица, а на его скулах вздувались желваки размером с голубиное яйцо.

Заметив состояние гостя, тетушка торопливо продолжила:

– Их на работу автобус возил. Объезжал город и собирал людей. Многие летуны с семьями на квартирах живут. Да и добираться до аэродрома далеко. Вот и Юлечка вместе со всеми ездила. У нее и пропуск служебный был, – словно это было важно, добавила тетя Вера.

– Ну, как же без пропуска на военный аэродром, – невпопад откликнулся Плескачев.

Закрыв ладонью глаза, точно пытаясь воссоздать в памяти трагическое происшествие, хозяйка дома тихо произнесла:

– Бумажка от бомбы не спасет…

Жора подскочил, опрокидывая стул:

– Что?

– Что слышал! – неожиданно резко ответила тетя Вера, а потом уже помягче добавила: – Да ты сядь. Мне и так нелегко балакать.

Жора послушно опустился на стул. Услышанное пригвоздило его к скрипучему рассохшемуся стулу.

– В тот день автобус немного припозднился. Это я потом узнала. А на последней остановке к ним женщина пыталась подсесть. Водитель ее не знал и в салон пускать не хотел. Вот она прямо на ступенях и подорвала себя. Осколки в салон полетели. А Юлечка как раз встала, чтобы на заднее сиденье пересесть. Она не любила впереди ездить. – Тетушка всхлипнула, уже не сдерживая слез. – Ее, кровинушку мою, осколками-то и задело. Все ноженьки изранило. Водителя и тех, кто на первых сиденьях был, сразу поубивало. И шахидке той голову оторвало. Наших, правда, в госпиталь быстро переправили. Юлечке сразу операцию сделали. Но доктора сказали, что надо делать еще одну. А может, и не одну. В общем, в Москву ее отправили. В главную военную больничку.

Машинально, не поднимая опущенной головы, Жора переспросил:

– В госпиталь Бурденко?

– Туда, родимую. Меня после операции пустили к ней в палату. Она меня и попросила тебе не сообщать. Сказала, что, может, калекой останется. Мол, кому калека нужна.

Залпом проглотив стопку, младший сержант налил себе еще одну и, не закусывая, лишь скрипнув зубами, влил в себя очередную порцию обжигающей гортань жидкости.

– Глупая девчонка, – тихо выдохнул он.

Облегчив душу, тетя Вера с мудрой усмешкой, осветившей ее лицо, поправила: