– Почему бы и мне не пройтись с тобой? – спросил Фрэнк.

– А тебе хочется?

– Да. Я хотел бы хоть разок побыть с тобой без Луизы.

Когда мы вышли из дома, разом загорелись все уличные фонари, и ранняя зимняя ночь как бы угнездилась между домами.

– Куда пойдем? – поинтересовался Фрэнк.

– Мне все равно, куда хочешь, – ответила я.

Я чувствовала себя очень взрослой, шагая рядом с Фрэнком, точно была студенткой Нью-Йоркского университета, пришедшей на свидание. Мы прошли под аркой парка Вашингтон-сквер. Парк стремительно пустел. Несколько оставшихся еще мамочек сворачивали свое вязанье или захлопывали книжки и, вставая со скамеек, покатили коляски с детишками к выходу. Стайка мальчишек все еще лупила мячом по каменной стенке и выкрикивала что-то резкими, ломающимися голосами.

– Знаешь, Кэм, Луиза тебя монополизирует, – сказал Фрэнк. – Ты бы ей этого не разрешала.

– Ничего она не монополизирует, – рассердилась я.

Фрэнк поднял с земли палку и швырнул ее на газон.

– Зря мы не взяли с собой Оскара, – сказал он. – Если мы с Луизой не выведем его, так и никто не выведет. Конечно, она тебя монополизирует, – продолжал он. – И ты делаешь все, как она скажет, такая покорная, как Оскар, после того, как сжевал Биллов ботинок. И самое смешное – я готов в этом поручиться, что ты гораздо умнее Луизы. Послушай, Камилла Дикинсон, а ты веришь в Бога?

Фрэнк очень похож на Луизу. Волосы у него такие же рыжие, только чуть потемнее, а глаза такие же голубые и длинные руки. Его запястья всегда вылезают из рукавов свитера, отчего он кажется моложе своих лет. А теперь я поняла, что он и говорит, как Луиза. Потому что Луиза задает этот вопрос всякому, с кем познакомится и кто представляет для нее какой-то интерес. Она задает этот вопрос, с одной стороны, потому, что он ошарашивает, а с другой стороны, потому, что она в Бога не верит и ей интересно знать, что по этому поводу думают другие. Может быть, она считает, что если обнаружится много верующих людей, то она и сама в конце концов уверует.

На эту тему у нас бывают настоящие сражения – я имею в виду не легкую ссору, потому что легкая ссора нужна Луизе по крайней мере раз в сутки. Но на эту тему она говорит мне с презрением:

– Ты настоящая дура, что веришь в Бога. А я предпочитаю оставаться дурой, если только это делает меня дурой.

– Да! – ответила я Фрэнку с некоторым вызовом, точно защищаясь от занесенной над моей головой плети.

– Прекрасно, – отозвался Фрэнк. – Просто прекрасно. Как ни странно, я тоже верю.

– О!

– Может быть, – продолжал Фрэнк, – это просто реакция на неверие Моны и Луизы. – Во всяком случае, я не уверен, что Бог, в которого я верю, тот же самый, в которого веришь ты. Расскажи мне, в какого Бога ты веруешь.

Мы бродили по парку, и я долго не отвечала, потому что никак не могла найти подходящих слов.

– Ну, – сказала я наконец, – я не думаю, чтобы Бог был виноват в том, что люди поступают плохо. И не думаю, что Он решает за них, когда они совершают хорошие поступки. Но я думаю. Он дает им возможность стать чище и лучше, чем они есть. Если они, конечно, этого захотят. Бог за них ничего не сделает.

И пока я все это произносила, я думала про себя: «Но зачем же Бог сделал так, что Жак появился в нашем доме?»

– Мне нравится то, что ты говоришь, Камилла. Мне бы иногда хотелось побеседовать с тобой – если, конечно, Луиза позволит оторвать тебя от нее.

Меня снова разозлило, что он так говорит о нас с Луизой.

– Я сама решаю, с кем мне общаться, – сердито отрезала я.

– Ну, так ты согласна, Кэм? – спросил Фрэнк. – На свете так мало людей, с кем можно было бы поговорить. Ну, я имею в виду, об этом. Девчонки твоего возраста… знаешь, у них на уме одни только поцелуи. А если с девчонкой можно поговорить, то она, ну, понимаешь… такая, что поглядеть не на что. А с тобой можно говорить, даже о Боге, и ты при этом такая красивая.

Когда Фрэнк это сказал, во мне внутри точно разлилось что-то теплое, меня точно всю пронизали радостные солнечные лучики. И вся моя печаль касательно мамы, папы и Жака отступила куда-то в дальние уголки моего сознания. Совершенно независимо от меня улыбка выползла на мое лицо.

Но тут Фрэнк сказал:

– А Луиза – уродина, да ведь?

– Ничего подобного! – разъярилась я. – Она самая красивая из всех, кого я знаю!

Мне захотелось побежать туда, где Луиза сидела в одиночестве и смотрела свое дурацкое кино, и обнять ее, и защитить от этих слов ее братца.

– Ну маленькая тигрица! – воскликнул Фрэнк. – Не собирался я обижать твою драгоценную Луизу. Она все-таки моя сестра, и я ее люблю, хотя очень часто мне хочется ее попросту прикончить. Ты бы слышала, что она иногда говорит о тебе.

– И что же?

– Да болтает всякое.

– Например?

– Например, про твою маму.

– И что же она такое говорит про маму?

– Мне бы лучше не начинать этот разговор. Ну, раз уж я начал, то скажу. Она говорит, твоя мама производит впечатление, ну, как бы это выразить, глупенькой, что ли, ребячливой. Но имей в виду, Кэм, она никогда ни с кем об этом, кроме меня, говорить не станет. Мы с ней много ссоримся, но мы иногда и разговариваем.