Но прошло несколько месяцев, и надобность в этой литературе отпала. Он научился защищать себя сам. Как Одиссей. Как Цезарь. Он научился пускать в ход кулаки, драться с мужчинами, которые были крупнее его, и в нем вспыхивала дикая, необузданная ярость, которая делала его сильнее, чем можно было ожидать от шестнадцатилетнего юноши.

К семнадцати годам все окружающие уже знали, что от него лучше держаться подальше. И лишь через несколько лет, после того как он окончил Гарвардский университет, в нем сгладились все острые углы. Долгие годы самовоспитания понадобились ему, чтобы избавиться от неконтролируемых приступов бешенства. Потому что из-за них он потерял всех друзей. Всех, кроме Софи.

В ее корзинках время от времени оказывались письма и какие-нибудь пустячки — рубашка или свитер. Он получал подобные подарки именно в тот момент, когда больше всего в них нуждался. Эти подарки в основном и были его главной опорой в жизни, и, может быть, именно благодаря им он не отступился от своей цели и, пройдя весь курс обучения, смог получить степень бакалавра-юриста.

Но когда ей исполнилось восемнадцать лет, подарки и письма перестали приходить. Вскоре он случайно узнал, что она уехала из Бостона. Как ни глупо, но он огорчился, что она уехала не попрощавшись. Огорчился и почувствовал себя странно одиноким. Потому что Софи так долго была частью его жизни. И вот вдруг взяла и уехала.

Всякий раз, когда в нем вспыхивало желание, он немедленно подавлял его в себе. Да, он хотел ее, но как человек она была ему не нужна. Он просто хотел, чтобы Софи Уэнтуорт принадлежала ему. Во всяком случае, он так себе говорил.

— Я не передумал. Но мы должны дать ей возможность заново узнать меня. Мы об этом уже говорили.

— Черт побери, Грейсон, она знает вас всю жизнь!

— Верно, но до последнего воскресенья она видела меня один раз за пять лет, да и то это было на приеме, который устроила Патриция в честь вашего дня рождения.

Насколько помнил Грейсон, он всегда нравился женщинам. Он не очень-то задумывался об этом до последнего времени — до приезда Софи.

Он не был глуп. Он хотел иметь жену, которая бы любила его и добровольно согласилась разделить с ним постель. А для этого ему придется поухаживать за ней. Как ни странно, такая перспектива пришлась ему по душе.

И в конце концов, полагал Грейсон с надменностью человека, привыкшего получать то, что ему нужно, он обязательно завоюет Софи. Просто на это потребуется время.

— Она не такая уж смутьянка, какой кажется, — вздохнул Конрад.

Грейсон недоверчиво уставился на него.

— Ну ладно, — поправился Конрад. — Скажем — она немного смутьянка.

— Немного?

— Черт побери, ей нужен человек, который не даст ей влипнуть в очередную историю. За ней следует присматривать.

На Грейсона скорее произвел впечатление тон, каким это было сказано, нежели сами слова.

— Вы чего-то недоговариваете?

Конрад смутился и принялся рассматривать маленькую фотографию, стоящую на столе, — Софи с виолончелью. Она была сфотографирована еще девочкой, и на лице ее ясно читались гордость и вызов, несмотря на темный, коричнево — белый, оттенок изображения.

— Нет, — проговорил он наконец. — Но ведь вы помните Софи и ее выходки. — Он провел рукой по редеющим волосам. Вид у него был усталый и покорный. — Она любит все драматизировать. И всегда любила.

Грейсон был с ним полностью согласен. С Софи не может быть легко.

— Теперь вы понимаете, почему мне хотелось выдать ее за того, у кого есть голова на плечах, кто сможет удержать мою дочь от греха. — Конрад пожал плечами. — Я хочу, чтобы она вышла замуж за человека, которому я мог бы доверять. И чем скорее, тем лучше.

— Мы должны сказать ей сегодня, — заявила Патриция непререкаемым тоном. Грейсон едва удостоил ее взглядом и снова повернулся к ее мужу.

— Нет, Конрад. Пока еще рано. — Эти слова повисли в воздухе, точно тихое приказание, и взгляды мужчин скрестились, как шпаги в поединке.

— Я уже сказал: пусть она снова узнает меня. Пройдет время — и мы сообщим ей о помолвке. Тогда я возьму на себя обязанность сам сказать ей об этом. — Взгляд Грейсона пригвоздил собеседника к месту. — Так мы договорились?

Едва эти слова сорвались с его губ, как снова раздался стук в дверь: Мужчины повернулись не к двери, а к Патриции, которая вызывающе вздернула подбородок.

— Войдите, — сказала она.

Конрад рванулся к двери, пронзив жену взглядом.

— Не смей ни слова говорить о…

Но прежде чем он успел договорить, дверь распахнулась.

— Отец, — Софи вошла в кабинет с ласковой улыбкой, — я так благодарна вам за прием.

Она говорила совершенно искренне. Хотя вечер прошел не совсем так, как ей хотелось, она все же была благодарна отцу за старания. А под конец было больше хорошего, чем плохого, и теперь радостная дрожь пробегала по ее жилам.